Салливаны писали, что за первые пять месяцев Андрей подрос на целых десять сантиметров и стремительно осваивает английский язык. За короткое время он совершил рывок в умственном развитии от полутора до шести с половиной лет. Теперь он успешно учится ходить. О времени, прожитом в доме ребенка № 10, Андрей вспоминает так: “Мы ели, спали, ели, спали, вот и все”. Всплывало и нечто другое. Забрав Андрея из дома ребенка, родители обнаружили у него на попке множественные следы от уколов. У них исчезли последние сомнения: детей регулярно кололи снотворными препаратами, чтобы они спали до пяти часов вечера.
В Америке Андрея обследовали специалисты, которые исключили поставленные мальчику в России диагнозы: рахит и вывих обоих тазобедренных суставов. По поводу самого страшного диагноза — детский церебральный паралич — невролог сказал, что он настолько нерезко выражен, что не должен помешать ему самостоятельно передвигаться.
— Посмотрите, что американцы говорят о его неспособности ходить! — взвизгнула Сэра, ткнув пальцем в очередной факс. — Мы это подозревали! Они уверены, что его состояние — результат позорного невнимания. Все можно было исправить еще в младенчестве.
Сэра не могла сдержаться.
— Здесь в детских домах творятся сплошные преступления. Они получают недоношенных детей и делают из них инвалидов. Вместо того чтобы учить их ходить, они вообще не разрешают им двигаться. Держат их в кроватях или сажают с поджатыми ногами в ходунки, привязанные к манежу, и портят им ноги.
Вике слова Сэры показались излишне резкими.
—. Адель и воспитательницы вовсе не такие бессердечные, Сэра. Просто у них слишком много работы. Они еле успевают мыть и кормить малышей. Ни на что большее у них нет ни времени, ни сил.
— У них в штате семьдесят человек! На шестьдесят два ребенка! Чем занимаются все эти люди? Кстати, если бы они приучали малышей обслуживать себя, одеваться, пользоваться горшком, у них было бы больше времени и меньше работы. Вспомни Ваню — он вполне может пользоваться горшком и сам одеваться, но ему этого не позволяют. А их врачи-специалисты? Целыми днями сидят у себя по кабинетам, пьют чай и заполняют дурацкие формы. Почему бы им не поднять со стула свои задницы и для разнообразия не пойти позаниматься со своими подопечными? А потом еще удивляются, что у несчастных детишек ножки атрофируются! У них все есть — и специальная комната для лечебной гимнастики, и физиотерапевтическое оборудование, а что они реально делают?
— Им так мало платят… — пролепетала Вика.
— Это не оправдание. Я слышала, чем серьезнее диагноз у детей, тем больше льгот получают сотрудники. Например, дополнительные выходные. Им просто выгодно, чтобы дети не развивались, а деградировали!
Вика попыталась вернуть Сэру к более актуальной проблеме:
— Нам нужны медицинские заключения независимых экспертов.
— Как насчет этого? — спросила Сэра, доставая письмо от психолога из Санкт-Петербурга, получившего образование в Центре Анны Фрейд в Лондоне.
Психолог писал: “Я думаю, что Ваня может и будет успешно развиваться, если попадет в условия, необходимые каждому ребенку: семья, любовь, расширение когнитивного и социального опыта, выход за стены дома ребенка”.
Они положили письмо в большой конверт, какие обычно перевозят курьеры и в котором уже лежала кассета с фильмом, снятым пианистом Сергеем в Фи-лимонках с помощью скрытой камеры. Кадры фильма запечатлели ужасные условия содержания детей в интернате. На нескольких из них был и Ваня. На конверте женщины написали адрес Линды.
— Это подействует, — сказала Сэра, пока они ждали курьера.
Сэра и Вика проделали огромную работу, однако угроза, нависшая над Ваней, никуда не делась. Комиссию в доме ребенка ожидали со дня на день, зная: как только она исполнит свои “обязанности”, не миновать Ване следующего интерната. Адель не сможет этому воспрепятствовать. Вечером Вика молилась о чуде.
Лишь теперь, по прошествии десяти с лишним лет, после тщательного сбора свидетельств, занявшего не один месяц, правда выплыла наружу и стало известно, что случилось в тот день, когда комиссия прибыла в дом ребенка № 10.
