Увидев в кладовой нянечку, дерзко потребовал у нее шоколадку. Та недовольно скривилась, но ему это было уже все равно.
Потом он повел Сэру в группу, где раньше жила Аня — девочка, получившая инвалидное кресло-коляску. К несчастью, ее уже отправили в интернат, навсегда разлучив с Ваней. Дежурная воспитательница присматривала за десятью беспомощными малышами, включая Машу, которую перевели сюда из второй группы. Ее ножки отощали и не гнулись — свидетельство полного пренебрежения персонала к здоровью ребенка. Ее тоже ожидала скорая отправка в интернат, где она вряд ли сумеет долго протянуть.
Потом Ваня поднялся на второй этаж, в свою бывшую группу. Ступеньки были слишком узкими для ходунков, но он все равно шел сам и победил лестницу. Наверху его встретила старшая воспитательница. Во вторую группу нельзя, строго заявила она, потому что там идет ремонт. Ваню это ничуть не смутило. А мы в спальню, сказал он. Туда тоже нельзя, не сдавалась воспитательница, но Ваня сделал вид, что не слышит ее, и как ни в чем не бывало двинулся вперед. Сэра — за ним.
Ваня показал, где он обычно сидел. Столик все еще стоял на прежнем месте. Хотя время сна еще не наступило, все детишки лежали в кроватках. Воспитательницы не было ни видно, ни слышно.
Мальчику захотелось зайти в третью группу, где он никогда не был. Сэра постучала в дверь, но ответа не последовало.
— Она не слышит, — пояснила старшая воспитательница. — Глухая.
Сэра толкнула дверь, за которой обнаружился “божий одуванчик” лет восьмидесяти и дюжина двухлетних малышей. Все жаждали любви и общения, а воспитательница их даже не слышала. Только что отужинав, они громко выпрашивали хлеба. И старушка, как могла, утешала малышню.
Старушка вызвала в Сэре искреннюю симпатию. Она выглядела интеллигентной дамой, для которой настали трудные времена. Ваню она приняла с радостью. Он с лаской смотрел на малышню, но все же не мог скрыть счастья, оттого что навсегда прощается и с большими, и с маленькими обитателями дома ребенка.
“Воспитательница дала ему конфетку, и мне тоже — и я почувствовала себя девочкой. Одна хрупкая старушка приглядывала за детьми, а внизу два охранника, три водителя и котельщик — не говоря уж о целом сонме женщин в белых халатах — беззаботно болтали о всяких пустяках”.
Сэра не могла больше здесь оставаться:
— Пойдем, Ваня.
Он решил сам спуститься по лестнице, но я боялась, как бы он не поскользнулся и не сломал себе шею накануне прибытия приемной семьи, так что подхватила его на руки и снесла вниз.
Линда приехала в Москву с мужем Джорджем и пятнадцатилетним сыном Филипом. Сэра почти сразу почуяла в ней какую-то перемену. В первый вечер за ужином Линда радостно болтала, в основном о своих внуках. Вскоре позвонила ее дочь: что-то случилось с одним из детей и ей срочно понадобилось посоветоваться с матерью. За год, прошедший после, предыдущего визита Линды в Москву, ее дочь родила четвертого ребенка и была беременна пятым. Похоже, Линда каждый день сидела с внуками. Она спросила, не сможет ли Ася приехать с Ваней в Англию и присмотреть за ним, пока она будет на работе. Пусть остается сколько захочет. Сэре стало ясно, что Ване определено положение в кругу внуков. Пупом земли для Линды ему определенно не быть.
Наутро Сэра повезла Линду с семьей в дом ребенка № 10 для великого воссоединения. В последний раз Ваня видел Линду больше года назад, но, увидев ее снова, закричал от радости. Линда, напротив, вела себя сдержанно, так что первым Ваню подхватил на руки и прижал к себе Джордж. Мальчику уже стлали, как его зовут, и Ваня придумал для него имя — папа Жора. Адель на встречу не явилась, зато ее заместительница позволила Флетчерам взять Ваню из дома ребенка на целый день.
"Оглядываясь назад, я понимаю, что это была ошибка, — вспоминает Сэра. — Ни один социальный работник не рекомендовал бы будущим приемным родителям проводить с ребенком больше одного часа в день, особенно в чужом городе и не зная местного языка. Но в доме ребенка № 10 не оказалось специалистов, которые могли бы их предупредить, а Линда оказалась совершенно неподготовленной к расширению своей семьи в чужой для нее и пугающей обстановке.
Час спустя Ваня уже сидел на коленях у Джорджа на кухне Сэры и Алана и с удовольствием уплетал картофельные крокеты с бобами. В первый раз в жизни он получил нож, чтобы резать картошку, и призывал всех смотреть, как хорошо у него получается. Почти восемь лет он прожил как Оливер Твист — ему не разрешалось ничего просить, и он должен был смиренно глотать, что дают. Зато теперь он знал, что открывается новая страница его жизни. Он довольно властно потребовал: “Дайте мне еще хлеба”. Его не наказали. Наоборот, он получил свой кусок и твердое напоминание, что надо говорить слово “пожалуйста”. Линда сидела в конце стола и время от времени морщилась, в общем, явно не выглядела счастливой. Она никак не могла решить, то ли у нее начинается простуда, то ли это обострение аллергии.
