Пока Лукашевич восстанавливал дыхание, не разжимая объятий, Гил перенес место действия в кровать, непринужденным жестом скидывая с себя легкую ношу, которая, впрочем, не испытывая по этому поводу никаких душевных мук, растянулась звездочкой, занимая почти всю предоставленную площадь. Гилберт лишь хмыкнул, освобождая себе место, чтобы присесть и налить немного вина в бокал.
— А ты не так уж плох, — вкрадчивый голос раздался над самым ухом, а теплые руки с длинными пальцами многообещающе прижали Гилберта к теплой груди Феликса, ловко избавляя его от ремня и расстегивая ширинку.
Феликс осторожно погладил проступающий сквозь ткань трусов член Гила, и тот послушно дернулся к нему в руку. Лукашевич легко соскользнул с кровати, снова сверкая этой своей похотливой улыбочкой, и помог Гилберту окончательно освободиться от всего лишнего. Тому показалось, что лицо Феликса было крайне самодовольным — слишком самодовольным, чтобы быть искренним. Хотелось стереть с невинной красоты что-то настолько порочное, как эта улыбка, немного пьяная — одного бокала ему вполне хватило, — как этот блеск в глазах, похотливый, какой бывает не у всех даже самых горячих шлюх. Все-таки перед ним был обычный мальчишка, шестнадцатилетний подросток!
— Услуга за услугу, — невинно обронил Феликс, томно прикрывая глаза. — Типа, твоя очередь… чего ты хочешь?
Байльшмидт не успел даже толком вздохнуть, снова попадая под чары Феликса — тот, по его мнению, тратил силы не за тем и не для того, но и сдержаться Гилберт не мог. Он ответил такой же пошлой животной улыбочкой и наклонил бокал, все еще наполненный темно-красной жидкостью, незамедлительно принявшей в свои объятия его пах.
— До капли, — выдохнул он, прикрывая глаза и чувствуя, как мягкие губы ложатся на приподнявшийся в ожидании неземного удовольствия член.
Гил не знал и не хотел знать, где Феликс научился так сосать, но уже спустя несколько минут всем, что связывало Байльшмидта и реальный мир, был лукавый взгляд потемневших зеленых глаз. Спустя еще пару движений ловким язычком, Феликс причмокнул губами, касаясь головки, готовый принять все в себя, но Гилберт грубо дернул его за волосы, снимая с члена, и парой резких движений рукой закончил начатое, излившись Феликсу на лицо и грудь. Тот облизнулся, убирая ближайшие ко рту капли и рукой вытирая лицо. Теперь им, по сценарию, предстояло передохнуть и хорошенько потрахаться, чтобы закрепить эффект и больше не вспоминать друг о друге. Но по лицу Гилберта, уже прояснившемуся после испытанного физического и эстетического оргазма, читалось совершенно иное.
— На сегодня хватит, — отрезал он ледяным тоном, смерив Феликса странным взглядом, в котором не было ни ожидаемого презрения, ни противопоказанной сегодня нежности. — Одевайся и уходи. Если вернемся вместе, могут пойти слухи.
— Окай, учитель Байльшмидт, — Феликс пожал плечами — на них до сих пор горели следы недавнего безумия — и накинул на себя рубашку.
Гилу нужно было навести хотя бы относительный порядок в комнате: убрать следы вина с белья и пола, проветрить помещение, отнести бутылку с бокалами — не забыть вымыть их — обратно на кухню… А потом можно будет подумать и о том, что заставило его сказать именно эти слова, а не те, какие желали сорваться с языка. Он хотел распрощаться навсегда… Но «на сегодня» значило, что они могут повторить этот опыт в будущем. И он, и Феликс понимали это, так же как и то, что это будущее не заставит себя долго ждать.
***
— Где ты был? — со скамейки, озаренной розовыми лучами заходящего солнца, навстречу Феликсу поднялся темный силуэт.
Лукашевич не видел отдельных черт, но прекрасно знал, кто это.
— Ты… типа что, ждал меня здесь весь день? — пытаясь отмахнуться от мыслей о значимости такого далеко не просто дружеского жеста, пораженно вдохнул он.
— Где. Ты. Был? — в голосе звенела сталь, и она была лучшим ответом на все вопросы, которыми еще мог отвлечь Ториса от основной темы Феликс.
— Ну… я, типа… — Торису врать было намного сложнее, чем Гилберту, легко купившемуся на похотливые взгляды и многозначительные улыбки. — По д-делам ходил, ага, — он подошел, устало и измученно улыбаясь, а затем, поддавшись дурацкому порыву из прошлого, обвил руками шею Ториса, крепче прижимаясь к его груди и глотая невесть откуда взявшиеся слезы.
Лучший в жизни день? Ха! Давно пора принять к сведению одну простую мысль, закрепленную в «Законах Мерфи»: «Все, что хорошо начинается, кончается плохо».
Хотелось извиниться и все-все ему рассказать, а потом снова извиниться, и долго еще стоять на коленях и повторять, как заведенный, одно лишь «прости», но Феликс молчал, чувствуя, как Торис такими родными и знакомыми руками невесомо гладит его по спине и плечам, недавно покрываемым жадными поцелуями, гладит, даря мгновенное успокоение, которое Феликс так жаждал получить от Гилберта. И Феликс только всхлипывал, не в силах уже остановиться.
__________
^1What’s your name (англ.) — Как тебя зовут?
^2How are you, Felix? Did you miss me? (англ.) — Как ты, Феликс? Скучал по мне?
