^3Well… What do you… have in your view? (с ошибкой, англ.) — Ну… Что вы имеете в своем зрении?
You had to say «what do you mean». How dare you come to my lesson having such bad knowledge! It’s excellent! Come to the blackboard. (англ.) — Тебе следовало сказать «что вы имеете в виду». Ты посмел явиться ко мне на урок с такими ужасными знаниями! Это же великолепно! К доске.
========== Действие пятое. Явление IV. Свет в конце тоннеля ==========
Явление IV
Свет в конце тоннеля
С безответной любовью в своей жизни сталкивался каждый. Каждый знает, как это чувство мучительно больно с садистским удовольствием раздирает грудь, царапая ее короткими ногтями, больше выдавливая сердце, чем разбивая его, как обычно пафосно выражаются. Каждому знакомо то чувство в груди, заставляющее чуть ли не самолично царапать ее, лишь бы избавиться от тянущего ощущения, никогда не испытывать чего-то подобного. Каждый помнит, как его ломало в те дни, заставляя слезы литься если не из глаз, то просто из мыслей, складывая пополам и вырывая крики из страдающего, измученного сердца. Безответную любовь переживал почти каждый. И тот, кто с ней не сталкивался, все-таки не самый счастливый на свете человек. Потому что из безответной любви каждый выносит свои уроки. Да, она корежит душу, да, она приносит страдания, да, она сбивает с мыслей и не дает покоя, да, она долго преследует и крепко стискивает когти, чтобы выскользнуть можно было, лишь разорвавшись на кусочки и собравшись заново с другой стороны. Это все она. Но речь не об этом.
Проснувшись в одно прекрасное утро после особенно кошмарной ночи в одиночестве без того любимого-единственного предмета своего поклонения — а может даже и после бурно проведенной с ним и завершившейся в его объятиях, — понимаешь, что все. Закончилось. Закончилось, и ничего больше нет, и не будет. Ничего больше не тянет в груди, ничего больше не терзает беспрестанно, мешая нормально дышать, ничего больше не давит на многострадальное сердце. Все прошло. И чувство это — прекрасно.
Звонок будильника пронзил серую тишину утра, резко оборванный в своем стремлении нести людям точность и грустную правду. Потянувшись и привычно не спеша открывать глаза, Брагинский перевернулся набок, ощущая странное покалывание в кончиках пальцев. Он громко зевнул, широко открыв рот, быстро перебрал в уме все дела на сегодня и позволил чуть слезящимся глазам наконец открыться. Прямо перед ним, на кровати напротив, бессовестно дрых, даже не раздевшись с вечера, Гилберт; его грудь медленно поднимала и опускала руку, лениво, почти картинно покоящуюся на ней, тогда как другая рука, совершенно неестественно вывернувшись, возлежала на полу; ресницы трепетали, подтверждая хрупкость покоя, а из чуть приоткрытого рта на раскрасневшуюся щеку стекала слюнка; волосы, растрепавшись, лежали на подушке творческим беспорядком и на фоне белой ткани казались совсем прозрачными. Ваня улыбнулся, радуясь, что Гилберт все-таки дома, что он не сбежал, ибо вчера ночью, по крайней мере, до тех трех утра, до которых его ждал Брагинский, он появиться не соизволил.
И вот тут он заподозрил что-то неладное. Он прекрасно помнил, что совершенно спокойно прождал Гила чуть больше чем дофига времени, так же спокойно лег спать, а проснувшись сейчас с утра, даже не почувствовал желания убивать и каких-либо порывов гнева вырваться на свободу. Ваня глубоко вздохнул, проверяя свои ощущения, и со счастливой улыбкой расслабленно прикрыл глаза: кажется, отпустило. То, что он сейчас испытывал, наслаждаясь полным контролем рассудка, хотя и ощущая на себе все тот же взгляд из неизвестности, вполне сравнимо было с тем, что испытывают люди, освободившись от оков безответной любви.
Он знал, что отголоски еще будут его преследовать, долго и неотступно, не был уверен, сколько продлится его счастливая свобода, но пока он точно знал, что может общаться с Гилбертом без риска сорваться, Ваня был спокоен.
Когда Иван вновь открыл глаза, он сразу столкнулся с изучающим прищуром. Гилберт, заметив, что его взгляд поймали, полностью развернулся к Ване, приподнимаясь и опираясь головой на согнутую руку. Он ждал каких-то слов или действий от Брагинского, но тот только лыбился чему-то своему и смотрел до боли ласково, как будто из-за пелены личности Ивана проступили черты того, кого Гил, как оказалось, любил. Так и не дождавшись реакции на его величество, Байльшмидт раздраженно вздохнул.
— И чего это ты — такой счастливый с утра пораньше — на меня пялишься? — подозрительно нахмурился он, представляя худшие модели развития ситуации, если продолжить тему. — Уже передернул, глядя на мое роскошное тело?
— Заткнись, — не меняя выражения лица и едва двигая губами, выдохнул Ваня.
