После того как последнее слово с легкой хрипотцой сорвалось с губ Брагинского, в комнате повисла давящая тишина. Гилберт молчал, полностью погрузившись в свои мысли, Ваня просто не знал, что еще добавить, чтобы достучаться до него, он ждал ответа, ждал его, как чего-то воистину судьбоносного. Эти слова были единственной ниточкой к его спасению, и он сам это для себя решил. Гилберт был важным человеком в его жизни, в своих чувствах к нему он определился уже очень давно, и сам Гил это знал. Потерять его по собственной глупости, значило бы подписать себе если не смертный приговор, то заключение психиатра точно. Когда Байльшмидт встал с кровати, сердце Вани едва не вырвалось из груди. Гилберт избегал смотреть на него, старательно отводил глаза и вообще выглядел как девица, которую неумело склоняли к первому половому акту. Мысленно Ваня взмолился всем богам, чтобы не потерять лицо, пока Гил здесь: только не сорваться, не закричать, не заплакать, не умереть, если ответ будет слишком резким. По жизни он умел сохранять ледяное спокойствие, глядя в лицо любым неприятностям, как будто в его душе сохранился сибирский холод родной страны, поддерживающий в трудные моменты, но сейчас был совершенно особый случай.
Гилберт ничего не сказал, стискивая руки в кулаки и шумно вздыхая. И Ваня понимал причину этого затянувшегося молчания — от любого слова в нем снова мог всколыхнуться туман, превращающий его в нечто ужасное и жестокое, что нельзя даже назвать человеком. Когда крепкие руки прижали его к еще не остывшему после сна торсу, он даже не сообразил сначала, в чем дело, с удивлением в глазах глядя на Гилберта. Лишь когда тот утомленно прикрыл глаза, Брагинский, с благодарной улыбкой, прижался к нему в ответ, крепче обнимая за талию и щекой чувствуя, как сильно бьется чужое сердце.
«Глупый русский, зачем ты просишь, если я, несмотря ни на что, до сих пор здесь?»
***
Жарко и пахнет перегаром — первые две мысли, посетившие Андресса, когда он зашел в свою комнату, чтобы только кинуть сумку, и заставившие его задержаться. Разбираться в причинах не приходилось — поутру, когда он проснулся, Хенрика в комнате не наблюдалось, и, судя по аккуратно застеленной кровати, ночевал он тоже где-то за ее пределами. Было тихо и спокойно, точно так, как ему того хотелось с самого начала пребывания в «Кагами», но жутко непривычно, настолько, что казалось даже неправильным. А еще воздух в комнате был свежий, в отличие от нынешнего его состояния. Йенсенну даже не нужно было, вложив во взгляд все свое презрение, смотреть на кровать Хенрика, чтобы понять, что тот благополучно добрался до кровати и то ли дрыхнет без задних ног, то ли искусно притворяется.
Андресс прикрыл глаза и отвернулся от неприятного зрелища, мысленно укоряя себя и насылая проклятия на чертова Хансена, когда почему-то решил принести ему стакан воды с таблетками. Подумав, он еще и раскрыл окно, полагая, что сам Хенрик до этого не додумается (или вовсе не доползет), а ему потом в эту комнату возвращаться. Свежий воздух теплым ветерком, раздувшим легкий тюль, проник в комнату, обдувая Андресса и принося в помещение долгожданные прохладу и свежесть. Лучи солнца, проникая сквозь узор занавесок, ложились на пол и предметы витиеватым переплетением светотени, обыгрывая обычно прохладную по цветовой гамме комнату в новом, теплом голубом цвете.
Андрессу резко расхотелось покидать комнату, когда на его макушку легло теплое пятно света, согревавшее по-домашнему уютно и ненавязчиво. Легкий ветерок, раздувающий занавески, игривые солнечные лучи, ласкающие кожу, страдания Хенрика, невнятно стонущего на кровати рядом, — разве не восхитительно? Он стоял с закрытыми глазами, наслаждаясь приятными ощущениями теплой прохлады, так похожими на те, что он испытывал, общаясь с братом, пока не вспомнил, что, вообще-то, именно сейчас спешил к Халлдору на встречу.
— Опять уходишь? — голос был хриплый, болезненный, как будто его обладателю оторвали минимум руку, но все-таки довольно бодрый для человека, который пять минут назад выглядел мертвым. — Может, посидишь немного?
— Я не твоя нянька, — холодно отрезал Андресс, повернув голову к Хансену.
— Ага, — просипел тот, откидываясь на подушку, — его.
Йенсенн молча вышел за дверь, решив не тратить бесценное время на разговор с идиотом, который, конечно, вообще ничего не понимает. Андресса ждал приятный вечер с любимым братиком, а Хенрик пусть сам выкручивается — он и так сделал для него больше, чем следовало, в следующий раз пусть сам за водой и таблетками бежит.
В коридоре, что и говорить об улице, было не в пример лучше, чем в комнате: прохладно, пахло приятно, а главное — никто не корчил из себя страдальца, пытаясь давлением на жалость заставить остаться рядом. А еще в коридоре, то есть в холле, куда он выводил, ждал Халлдор — любимый младший братик, еще более светленький и хрупкий, отстраненный и неразговорчивый, умный и внимательный и уж точно абсолютно трезвый.
— Извини, долго ждал? — поприветствовал Халлдора Андресс, подходя сзади и касаясь рукой его плеча.
