Ему нужно было немного времени, чтобы обдумать свои дальнейшие действия. Конечно, привычный сценарий четко отпечатался в голове: встать, умыться, позавтракать, одеться и уйти на работу, стараясь поменьше пересекаться с Гилбертом, но вот только сегодняшнее утро сильно отличалось от всех тех, под которые сценарий писался. С Байльшмидтом нужно было поговорить, причем как можно быстрее, пока не случилось что-нибудь такое, от чего только-только появившееся душевное равновесие помашет ручкой. Но что сказать? Как подобрать нужные слова, чтобы он, улучив момент, не сбежал, пока это можно сделать без вреда для себя и окружающих? Сейчас счастье Вани омрачилось перспективой навсегда потерять Гилберта, а это, внушая страх, мешало думать. Вдох-выдох — будь что будет!
— Гилберт, — Ваня сел на кровати, серьезно глядя своими красивыми аметистовыми глазами на Байльшмидта, — нам нужно серьезно поговорить.
— О-о-о, — протянул тот, тоже усаживаясь на своей кровати и натягивая на лицо самовлюбленный оскал. — А это не может подождать? Так и на уроки опоздать можно.
За показной самоуверенностью скрывался элементарный страх. Брагинский и серьезные разговоры после ночи, проведенной вне дома, как-то по умолчанию не вязались ни с чем светлым, радужным, добрым и хорошим.
— Это действительно важно, хватит паясничать, — нахмурившись, добавил твердости Ваня, чувствуя, как к груди подступают привычные волны раздражения.
Раздражения от страха, конечно. Страха ляпнуть какую-нибудь глупость, которая навсегда похоронит их отношения.
— Что ж, тогда я весь внимание, мой господин, — едко выплюнул Гил, тоже раздражаясь от такого к себе отношения.
А вот сейчас Ване было необходимо что-то сказать. Что-то такое… ненавязчивое, что бы могло незаметно подвести к основной мысли, ради которой он и затеял все эти «серьезные разговоры». И что именно сказать, он не знал. А пауза затягивалась.
— Мог бы предупредить, что вернешься поздно, — не успев хорошенько подумать, выдал он с плохо скрываемой в голосе обидой. — Где был-то? — вопрос был как будто случайный, так, чтобы просто знать, но, очевидно, волнующий, даже если об этом не подозревал и сам Ваня.
Байльшмидт вздохнул. А ведь все так хорошо начиналось! Кажется, перед ним сидел его Ваня — милый, добрый, нежный. Стоп, это он сейчас точно о «своем»? Гилберт тряхнул головой, отгоняя ненужные сейчас мысли. Нет, лучше срочно сгенерировать какой-нибудь ответ, чтобы Ваня, чего доброго, не превратился в Ивана.
— Прятался от тебя по барам, что, незаметно? — по лицу скользнула презрительная усмешка, хотя и направлена она была, скорее, на самого Гилберта, Ваня принял это на свой счет, ощущая укол совести.
— Значит, от меня прятаться нужно, да? — на его лицо легла тень, из-за которой глаза загадочно блеснули. — Получается, я опасен? — Гил хотел сказать, что он вовсе не это имел в виду, испугавшись такой перемены в лице Вани, но тот перебил его горькой усмешкой. — Так чего же ты не бежишь, пока есть возможность?
— Хотел бы я это знать, — искренне вздохнул Гилберт, не адресуя свой ответ Ване, а просто посылая слова в пустоту.
Он понимал, почему не бросает Брагинского, но понимать и знать — разные вещи. Не хватало лишь одной логической связки, и создавать ее Гил не спешил.
— Я рад, что ты еще здесь, — грустно улыбнулся Ваня. — Но не гарантирую твою безопасность, если ты и дальше продолжишь… развлекаться, — губы невольно искривились, произнося это слово.
— Русский… — Байльшмидт нахмурился, осознавая, что Ваня давно все понял.
— Ты мог бы делать это чуть менее напоказ? — почти ласково попросил тот. — Моя… болезнь, — он ненадолго задумался, как назвать свое то ли раздвоение личности, то ли помешательство, — постепенно отступает. Кажется, — зачем-то добавил он, опуская взгляд в пол. — Я уже могу это контролировать, по крайней мере, пока не произошло никаких эксцессов, — говорящий взгляд на Гила и снова в пол. — Гилберт, пожалуйста… не бросай меня, будь рядом. И еще… прости, — он замолчал ненадолго. — Я знаю, — не давая Байльшмидту сказать то, что он собирался, продолжил Ваня, — знаю, что никакие извинения не способны искупить всю боль, что я причинил тебе, но все-таки осмелюсь просить прощения. Я ничего не мог поделать с этим, потому что «болезнь» была намного сильнее, я страшно виноват в своем бессилии и не знаю, что делать дальше. Я вообще сейчас ничего не знаю, просто такое состояние, что кажется, будто это больше никогда не вернется… и я не понимаю, чего теперь ждать, как жить дальше. Понимаешь… — он, наконец, вновь посмотрел во внимательные красные глаза, пытаясь прочитать мысли. — Я не справлюсь без тебя. Ты нужен мне. Просто будь рядом, прошу. Ты как никто другой знаешь, как я не люблю быть кому-то обязанным, но сейчас у меня нет другого выхода. То есть, наверное, есть, но я его не вижу. Поэтому, Гил, пожалуйста, помоги мне.
