А что дальше происходит с человеком, который мало спит? Дальше — хуже, ведь человек становится еще и ужасно раздражительным, может срываться по мелочам, закатывать истерики. Его настроение меняется быстрее, чем он успевает это понять — ведь скорость реакции заметно снижается. А если прибавить к этому кратковременные провалы памяти? Ну, а про то, чтобы следить за тем, что вырывается из его рта, и речи быть не может — мало того, что ничего доверить нельзя, так еще и просто поговорить невыносимо. Очень радужные перспективы, не так ли?
На и без того расшатанные нервы давит альтер эго, недосып не позволяет нормально соображать, отвечать за свои слова и поступки, и тот странный пристальный взгляд из темноты никуда не делся — все так же неотступно следует за своей жертвой, будто нарочно изводит ее все сильнее и сильнее, подводя к черте, за которой уже нельзя будет остановиться, за которой ничто не удержит от падения в бездну. Бездну отчаяния, бездну безумия, бездну беспросветной тьмы. Ни надежды там, ни мечты, ни цели — ничего.
— Русский, ты чего залип? — замаячившее перед глазами темное пятно, на деле оказавшееся баночкой газировки, вывело Ваню из состояния депрессивной задумчивости, вынуждая обратить внимание и на того, кто этой самой газировкой перед его носом тряс.
Гилберт был как всегда бодр и энергичен, во всей его фигуре сквозила бравада и самоуверенность, а жизненная сила так и била ключом, отражаясь от глаз, волос и очков ослепительными солнечными бликами. На него нельзя было смотреть, не прищурившись, как на снег, искрящийся под зимним солнцем: надел белую рубашку, специально расстегнув верхние пуговицы, чтобы видно было ключицы (хотя это, конечно, не специально, не собирался же он соблазнять Ваню прямо в парке) и крест, сверкающий подобно бенгальским огням или фейерверкам, джинсы почти в облипочку и все так же бликующие лакированные ботинки. Жарко, конечно, но ничего не поделать: с его кожей выходить под солнце в чем-то более открытом — почти самоубийство. Он очки-то едва приспустил, чтобы только пристально взглянуть в глаза Ване, а потом снова вернул на переносицу — вредно, вредно, все вокруг вредно! А просто так и не сказать, ведь держался Гилберт ну очень уверено, то и дело бросая говорящие взгляды и недвусмысленные улыбочки на проходящих мимо девушек, часть из которых, несмотря на мрачную ауру Брагинского за его спиной, отвечала кокетливым хихиканьем.
А Ваня тихо ревновал. Тихо — потому что копил энергию, а не потому, что ее не было вовсе. Нет, вот еще чуть-чуть, еще пара глупых девиц с их взглядами на пикантно обтянутую джинсами задницу его — его! — Гила, и он просто не выдержит. Как же все это надоело! Лето, жара, свобода, счастье, мини-юбки, гормоны — все можно понять, все можно объяснить. Но зачем нарочно — а иначе и быть не могло, «случайно» Гилберт не заигрывал с кем попало — зачем нарочно его, бедного, уставшего, невыспавшегося, изможденного, истощенного, доведенного Ваню, провоцировать? Ведь знает же, тварь белобрысая, чем это может быть чревато! Знает, что Иван в любой момент может вернуться — и все равно вертится на солнышке, весь такой сверкающе-прекрасный белый принц без коня, раздает улыбки направо и налево, не забывая, впрочем, уделять внимание и Ване, изредка склоняясь к нему, сидящему с повешенной головой, и спрашивая какую-нибудь ерунду, ответ на которую его не интересует, а Ваня просто не успевает составить — заторможенность реакции, да и сам вопрос из памяти периодически выпадает.
Вот и сейчас снова: спросил, что с ним, отвернулся, окидывая территорию взглядом профессионального пикапера, зацепился за пару относительно привлекательных самок, поулыбался им, мысленно пуская слюни на выдающиеся части тела, благо, за солнцезащитными очками далеко не невинным девочкам не видно было, куда он пялился, и снова развернулся к Ване. Как говорится, не прошло и года.
— А? Что? — почувствовав на себе взгляд из-под очков, Брагинский все-таки отвлекся от не самых приятных рассуждений, большая часть из которых принадлежала даже не ему: не мог он думать о том, как побольнее наказать Гила, когда они вернутся домой, и какие изощренные приспособления, доступные не в каждом специфическом магазине, для этого могут пригодиться — ну, чтобы зайти по пути, приобрести.
— Не грусти, говорю, — оскалившись в улыбке, заявил Байльшмидт, плюхнувшись на скамейку рядом с Ваней. — Что с тобой вообще? — так как они сидели рядом, Ваня прекрасно видел сквозь зазор между очками и лицом, какой обеспокоенный вид был у Гила, хотя тот сейчас и храбрился, якобы не глядя на него и расслабленно развалившись на лавке.
Вот только скрещенные на груди руки и взгляд выдавали его с головой. Волновался, но не хотел подавать виду. Брагинский бы обязательно умилился, если бы только это не вызвало в груди новый слабо контролируемый приступ ярости — на себя, что заставил единственного близкого человека волноваться.
— Ничего, — вышло довольно резко, на выдохе, с примесью так и не утихшей злости.
