— Это с тобой что! — Брагинский крепче стиснул ладонь, заставляя Гилберта посмотреть на себя. — Ты нарочно меня доводишь?
— Довожу? — Гилберт изумился так праведно и с таким искренним недоумением, что Ваня даже немного ослабил хватку. — Да я растормошить тебя пытаюсь! Сидишь, как не от мира сего, совсем забыл, что можно улыбаться и развлекаться по-настоящему, грустишь непонятно о чем, нос повесил, выглядишь, будто месяц не спал, да еще и вагоны по ночам разгружал. Я думал, мы пытаемся наладить отношения, но твои действия как-то не вписываются!
— А твои вписываются, значит? — возмутился Брагинский: он тут пытается избежать новых вспышек безумия, чтобы этому неблагодарному жилось легче, а вместо этого получает сплошные нотации, что он все делает неверно! — Строишь глазки всему, что движется, бегаешь от меня при первой же возможности, ведешь себя так, будто одному мне все это надо…
— Ты ничего не попутал? — все-таки освободив ладонь, вспыхнул Гил. — По мне, так только мне тут что-то надо, ты же целыми днями сидишь, даже слова не скажешь. А чего мне стоило вытащить тебя сегодня погулять? Как будто на улице нас ждет смертельная опасность!
— Я о тебе забочусь, придурок! — не стерпел Ваня: он хотел как лучше, упирался изо всех сил, а это трактовали таким образом… — Кому из нас двоих вредно долго находиться на солнце?
— Именно, что мне! Чего же ты-то уперся как баран? — Гилберт встряхнул руками. — Ничего от тебя не дождешься: ни погулять не позовешь, ни завтрак не приготовишь, ни слова доброго не скажешь. Вот на кой черт тебе это все сдалось, если ты только и делаешь, что целыми днями в потолок плюешь?
— А действительно! — разозлился Ваня, щурясь на светящегося белым от солнца Гила. — Нафиг мне нужно себя изводить, если все, что я получаю взамен — черная неблагодарность?
— Я неблагодарен? — Гил аж очки приспустил. — Русский, ты совсем рехнулся? Да я из кожи вон лезу, лишь бы тебе хорошо было, лишь бы ты снова, как раньше, счастлив был, а ты смеешь заявлять?..
— То есть задницей перед девчонками ты ради моего счастья вертишь? — перебил Брагинский, со злой насмешкой глядя на него сверху вниз.
— А что еще делать, если иначе ты на меня и не смотришь? — воскликнул Гилберт, едва уловимо краснея. — Я все уже перепробовал!
— Значит, не все! — отрезал Ваня. — Может, наберешься терпения и засунешь свой эгоизм туда, где ему самое место? Я не обещал, что все будет легко и быстро!
— Ну да, ты же у нас любишь медленно и без смазки, — саркастично протянул Байльшмидт. — Просто мне казалось, что ты будешь предпринимать хоть какие-то попытки изменить все к лучшему. Впрочем, если игнорировать меня — это и есть твой план, поздравляю с провалом! Даже раньше было лучше.
— Если хочешь, чтобы все снова вернулось — так бы и сказал, мне бы не пришлось столько времени мучиться, пытаясь сдержать его, — помрачнел Брагинский.
— По твоему отношению что-то незаметно, что ты больно стараешься, — Гилберт добавил побольше яда, намекая на последние грубости Вани.
— Я не стараюсь? — переспросил Иван, возмущенно глядя на Гила, а тот лишь кивнул, сложив руки на груди.
Ваня замолчал, широко открытыми глазами глядя на ставшего в позу Гилберта. Тот молчал, прикрыв глаза и ожидая его дальнейших действий. А потом на Ваню снова навалилась усталость, что оставила его на время этой неожиданной вспышки гнева. Он утомленно покачал головой и, махнув рукой в сторону Байльшмидта, поплелся к выходу из парка, размышляя о сказанных сгоряча словах.
Часть его, конечно, просила остаться, извиниться и пообещать, что теперь все изменится, но смутно он понимал: ничего не изменится, даже если клятвенно пообещать. Та самая апатия упорно твердила, что все попытки восстановить их отношения тщетны, что зря они вообще стараются, зря встречаются, разговаривают, пытаются снова стать ближе. Зря, зря, зря… все зря, все напрасно, все впустую! Нужно просто оставить все старания, опустить руки, отдаться на волю случая, перестать, наконец, изводить себя недосыпом. Ничего не изменится в лучшую сторону. Ничего никогда не станет как раньше.
