Хансен зарычал, подхватил с пола нож и устроился между ног Андресса. Его заводила кровь, но ее было так мало из тех едва заметных порезов, хотелось больше, еще больше. Лезвие легко прошлось по животу, оставляя за собой красный след. Затем снова — в другую сторону. Если бы можно было описать чувства Хенрика двумя словами, ими было бы сочетание «эстетический оргазм». Он снова и снова вырисовывал канцелярским прибором узоры на теле своего возлюбленного, восхищенно отмечая, как красиво сочетается бордовая кровь с молочно-белой кожей.
This could be suicide —
A kiss with these red knives.
Why am I traveling by?
I give back to you!
Give it all away, take it all away!
Give it all away, take it all away! ^1
Отбросив нож за ненадобностью, Хенрик припал губами к узорам, языком вылизывая каждую ранку, почти нежно, любовно, если бы только не так щипало на теле и в глазах, не было так противно и пусто внутри. Йенсенн давно уже не сопротивлялся, лишь лежал, безучастный ко всему, и смотрел в потолок безразличными темно-синими глазами. Он чувствовал себя настолько ничтожным и жалким, грязным человечишкой, которого сейчас грубо отымеют в его же комнате, на его же кровати, и не просто кто-то, а тот, кому он доверился, тот, кого мог назвать другом. Отвращение заставляло скручиваться все внутри, но он понимал, что сам виноват, сам довел Хенрика до такого, сам позволил ему. И от этого понимания было только хуже.
Хансен резко раздвинул ноги Андресса, грубо проталкивая смоченный в крови и слюне палец внутрь, сквозь почти не сопротивляющиеся мышцы: все-таки Андресс был не дурак, и знал, что если начнет сжиматься, сделает только хуже. Оставалось благодарить бога, что Хенрик решил сначала его хоть немного растянуть, можно было бы даже понадеяться, что его не травмируют, если бы только Андресс еще мог на что-то надеяться. Говорят, «надежда умирает последней»? Что ж, вера и любовь его оставили в самом начале, и последний оплот души рушился на глазах.
Не просто так. Ослепленному своим горем Хенрику быстро надоело терзать узкую дырочку пальцами, он поспешно извлек их из анального отверстия и скинул с себя сползшие без ремня джинсы. Затем стянул трусы, постоял, словно бы красуясь перед Андрессом, мол, смотри, какого мужчину теряешь. Но тот был безучастен и, скользнув взглядом по внушительных размеров члену Хенрика, снова уперся в потолок, невольно задерживая дыхание и стараясь как можно сильнее расслабиться. Выходило плохо — разум просто вопил о том, что сейчас будет такая боль, после которой все предыдущие удары покажутся легкой щекоткой.
Try on one full size.
I thought boys don’t cry.
You’re my perfect lie.
Back to you!
Give it all away, take it all away!
Give it all away, take it all away!
Give it all away, take it all away!
Give it all away, take it all away! ^1
Боль, ослепляющая, жгучая, нестерпимая, прошила все тело от поясницы до плеч, до кончиков пальцев на ногах, заставляя изгибаться невероятной дугой, раскрывать рот в беззвучном крике. И сжимайся, не сжимайся — его уже повредили, хотя самому Хенрику было немногим приятнее, и это приносило хоть какое-то моральное удовлетворение.
Он не стал давать Андрессу времени привыкнуть, сразу же приступил к толчкам, закинул его ноги себе на плечи, вколачиваясь в едва трепыхающееся под ним тело. Слабо застонал даже, когда смазки в виде крови стало достаточно, чтобы легко входить и выходить из тела. Бросив мимолетный взгляд на Андресса, Хенрик замер на несколько мгновений, с силой сжимая зубы, едва не до хруста. Его Андресса больше не было. Только кукла — конечно, еще живая, но пустая, разбитая. Глаза — его дивные, красивые, бездонные синие глаза, из глубины которых иногда лукаво выглядывали чертики, в которые Хенрик так любил подолгу смотреть, растворяясь в Андрессе полностью — эти глаза остыли, превратившись в немые, безразличные ко всему льдинки. Слезы, скопившиеся в них, вытекали через внешние уголки непрерывным потоком, волшебно поблескивая в свете ламп, притягивая взгляд.
Это было страшно, чертовски страшно и больно. Это с ним сделал он? Это он сейчас причинял боль, издевался, насмехался?.. Неужели это действительно натворил он? Но что тогда? Что делать? Разве подобное можно простить? Йенсенн скривился, скользнув взглядом по полному ужаса лицу: нашел время жалеть о содеянном, сейчас ведь еще извиняться полезет, чего доброго.
— Что, совесть проснулась? — сдавленно прохрипел он, нарываясь на болезненный удар по лицу, от которого кровь быстро заполнила рот.
Собравшись с силами, он сплюнул смесь слюны и темно-бордовой жидкости на Хансена, обагряя его красивое тело россыпью ярких капель, зажигая в глазах новые огни ярости, сдирая с лица маску осознания и натягивая вместо нее гримасу отвращения. Еще раз ударив Андресса по лицу, Хенрик резко развернул его, не выходя, спиной к себе, чтобы только не видеть вновь этих пустых безжизненных глаз.
