Говорят, ошибки забываются быстро. Мол, память спешит отложить в долгий ящик все самые неприятные моменты прошлого. Ну, действительно, переход от стадии постоянной ненависти к себе к редким ее приступам — процесс быстрый, а если проблема ну очень серьезная — мгновенный. Как ни крути, твой мозг тебя ценит, любит и не хочет стрессов, которых было бы не избежать при мгновенном анализе. Но как бы ты ни старался, осознание придет. Когда не ждешь его совсем, чистишь зубы в ванной, крутишься на стуле в офисе, протискиваешься в душный общественный транспорт, прыгаешь с парашютом, в конце концов. Но тебе обязательно придется пройти через это, принять ошибки, чтобы смириться с ними и извлечь урок. Нет урока — все повторится. Хотите ли вы совершить свои самые страшные неправильные поступки еще разок? Ну, или два? Чтобы лучше запомнить: повторение же, чтоб его, мать учения, разве не так?
А когда извлекаешь из неприятностей урок, даже как будто становится легче дышать. Понимаешь, что все это не зря, что ты не просто так годами изредка пропускал через себя токи воспоминаний. Что вот он — тот самый момент, когда эти ошибки тебе пригодились. Теперь ты больше не повторишь их, ты будешь беречь себя, потому что знаешь, каково это — разрываться на части, кричать, не слыша своего голоса, биться головой о стены в надежде, что хоть так сможешь избавиться от мыслей. А мысли… они никогда не уходят, они всегда рядом — только протяни руку, коснись, перебери, словно четки или старые бусы. Другое дело, когда эти бусы впиваются тебе в шею — но что еще им остается делать, если ты не изъявляешь желания познакомиться поближе? Мораль-то — вот она, разжевана и в рот положена, проглотить осталось. Пусть это и может быть очень, слишком горько.
Урок, который Хенрик Хансен извлек из той давешней антидепрессивной посиделки в баре, был прост, как табуретка. Никогда, ни при каких обстоятельствах, ни за что не прикасаться больше к алкоголю. Ни грамма спиртного, в некоторых дозах заводящего не хуже афродизиака. Больше ни любимого пивка по вечерам, ни регулярных походов в бар с Тони. Да и вообще, поменьше теперь пересекаться с Каррьедо. Каждый взгляд, каждый жест, каждое слово — все напоминает о произошедшем. А это не просто перепих на пьяную голову, это самая натуральная измена. Простить себе что-то подобное Хансен мог с трудом, поэтому просто подавлял мысли, в некоторые моменты радуясь, что не думает об этом каждую секунду своей жизни.
Вечером он сидел, ссутулившись, за столом, строча домашнюю работу так, что стол даже мелко потряхивало. На него вдруг неожиданно нашел приступ вдохновения, и захотелось вылить Тино, преподавателю обществоведения, все свои даже самые абсурдные мысли по поводу означенного вопроса. Очки на носу сбились, но Хенрику было все равно: склонившись над тетрадью ниже, он все прекрасно видел. В прогнозах грозились штормом, пугая страшными ледяными ливнями с градом и сильнейшим ветром, сносящими на своем пути все: линии электропередач, деревья, хлипкие крыши домов, машины — погодка, в общем-то, довольно необычная для декабря-месяца. Но небо было ясным — ни облачка. Рыжее холодное пламя на западе постепенно угасало, погружая город в сумерки, и прохлада замирала в воздухе, становясь почти осязаемой. Совершенно спокойно, умиротворенно, тихо. Как легкий сквозняк из склепа.
Хенрик бы не заметил, что Андресс появился в комнате — тот вошел тихо, не скрипнув дверью, не издав ни единого вздоха, — если бы не откинулся на спинку стула, разминая затекшие от долгой работы пальцы. Он покончил с обществоведением, поток мыслей иссяк, и навалилась усталость, подкрепленная досадой: снова Андресс даже не поздоровался! Хотелось хоть слово доброе услышать от него, но Йенсенн, игнорируя Хенрика, переодевался, закрывшись дверцей шкафа. Нещадно хрустнув пальцами, Хансен развернулся на стуле, встречая Андресса расслабленной улыбкой.
— Что-то ты сегодня быстро, — хмыкнул он. — Опять ничего ему не сказал?
— А ты что-то снова дома, — лениво огрызнулся Андресс. — Что, выпить не с кем?
— Значит, не сказал, — сам для себя отметил Хенрик, отворачиваясь, чтобы сдержать обиду: нет, ну ради кого он вообще старается?
Все время с тех пор как было совершено страшное преступление против невинного малыша-Йенсенна (о котором тот и не подозревал), он посвятил самосовершенствованию. Ночевал в их комнате каждый день, просыпался по будильнику, начал учиться готовить что-то, кроме вермишели быстрого приготовления, бросил пить и, следовательно, больше не буянил, не уходил вечерами по барам с друзьями, даже за учебу засел! Его оценки значительно улучшились, про поведение даже говорить не стоит — соседи были в восторге от перемен. И все ради того, чтобы этот неблагодарный увлеченный только своим дражайшим братиком Андресс на нем злость срывал?
— Значит, не с кем, — безразлично парировал тот, раскладывая на столе учебники и искоса глядя на Хенрика.
