— А стоило бы, — в ответ Иван сжал руку еще сильнее, заставив Байльшмидта извиваться от боли: он попытался дать отпор, но тут же его руки были перехвачены, а ноги зафиксированы севшим на них Иваном. — Может, оторвать все это к черту? — еще крепче стиснув половые органы Гилберта в руке, зло прошипел Иван. — Чтобы никого больше трахать не смог! — он потянул руку вниз, и Гил едва сдержался, чтобы не заскулить. — Или тогда ты под всех подряд ложиться начнешь, а, шлюха?! — рука разжалась, но облегчение было недолгим — Иван ударил.
— Ты так ничего и не понял? — выдавил из себя Гилберт. — Кто угодно лучше, чем ты! Верни мне его, верни моего Ваню! — он дернулся под Иваном, пытаясь выбраться, но не смог ничего поделать.
— Это ты ничего не понял, шлюха, — отвесив ему пощечину, прошипел Брагинский. — Я и есть твой Ваня. Я — это то, во что ты его превратил! Я — то, что он растил в себе, закрывая глаза на твои измены. Пока ты рядом — Ваня никогда не вернется назад!
Гилберт сморгнул влажный блеск из красных глаз и только фыркнул, отворачиваясь. Внутри него как будто что-то разбилось, без возможности восстановления. Не признавая правоты Ивана, Байльшмидт знал в глубине души, что тот прав. И сейчас, глядя, как тот с непроницаемым видом продолжил наносить ему удары, мысленно прощался с Ваней.
Гил никогда не был сентиментальным, но, глядя на кровь на лице Ивана, вспомнил, как слышал от Родериха одну восточную легенду. В ней говорилось о невидимой красной нити судьбы, что связывает двух людей, которым суждено быть вместе, несмотря на время, место и обстоятельства. «Нить может растягиваться или путаться, но никогда не порвется», — так гласил миф. Теперь Гилберт знал, что это ложь, красивая сказка для детей. Только что у них обоих — он видел, что Иван тоже это заметил — в душе что-то оборвалось, заляпав мир вокруг красным.
Байльшмидт молчал до самого конца, пока Иван не ушел в ванную, чтобы умыться и убрать кровь с рук, а потом, не бросив на него даже самого презрительного взгляда, скрылся в комнате. После же, тихо шипя и крепко матерясь на немецком, Гил поднялся на ноги и, держась за стены, отправился оценивать ущерб.
Лицо, к счастью, пострадало не сильно, но боль в ребрах, в животе, в спине, плечах, руках, ногах — боль везде, кроме лица — говорила, что этому не стоит слишком радоваться. Все еще впереди. Умывшись, чтобы убрать кровь с рассеченной губы, Гил еще раз взглянул на себя в зеркало, ухмыльнулся для храбрости и медленно двинулся в комнату.
Иван молчал. Он, казалось, вообще не замечал, что Гилберт вернулся: лежал, отвернувшись к стенке, на своей кровати, даже не расправив ее. И мешать ему Байльшмидт не собирался. Постаравшись как можно тише стянуть с себя одежду, он забрался под одеяло, не снимая покрывала с кровати, вжался в холодную стену, насколько это было возможным, и закрыл уставшие глаза.
Они оба сегодня потеряли что-то важное. Но дышать почему-то стало немного легче, как будто намертво закрытая раньше дверь слегка приоткрылась, впуская вместе с глотком свежего воздуха полоску яркого света в жизнь.
========== Действие восьмое. Явление III. Его крылья ==========
Явление III
Его крылья
После случившегося с ними совсем недавно, после невыносимого выпускного, после ухода Франциска и Антонио, после недолгой передышки — каникул, после неожиданно свалившихся на их головы новых мероприятий — да после всего! — ребята из драмкружка не в силах были работать над новой постановкой. Над ней нужно было работать, нужно было искать новое произведение, подыскивать достаточно приятную и ненавязчивую идею, которую можно было бы красиво завернуть, нужно было это произведение обрезать под пьесу, нужно было учить слова и репетировать жесты. Все это нужно было делать. И Артур должен был озаботиться, чтобы его труппа занималась делом, а не сидела в неполном составе за чаем.
У них не было практически ничего. Прошла неделя с начала учебного года, прошел шумный День Открытых Дверей, после которого Гай урезал им финансирование за отсутствие активности, прошла половина следующей недели. Слабые попытки сделать хоть что-то проявляли только Феликс и Торис — Андресс и Халлдор никогда не проявляли большой активности, и только помогали им с книгами, периодически показывая что-то стоящее, Кику и Геракл, заразившись всеобщим унынием, практически перестали приходить на сборы драмкружка, у Тима были дела в Совете, все-таки начало года требовало полной его самоотдачи. Единственным «старшим» участником, еще проявлявшим признаки оптимизма, был Мэттью.
