После того, как ушел Франциск, Уильямсу стало немного легче дышать. Он, конечно, не был рад, ведь Бонфуа действительно был приятным человеком, пока не вспоминал, что должен оказывать Мэтту всевозможные знаки внимания. Франц мог легко поддержать в коллективе искру веселья, энтузиазма, и как Мэттью ни старался, у него не получалось так же. Конечно, помимо прочего, у него не было никакого влияния на Артура — вот уж кто действительно мог заставить всех работать как единое целое, — но, как оказалось, он не мог подбодрить даже тех, кого считал своими друзьями.
Альфред почти не появлялся в комнате, а на все расспросы Мэтта только легкомысленно отмахивался и улыбался так, будто ничего не случилось. Это заставляло его предполагать худшее, но, как оказалось, Джонс просто торчал с плеером на крыше здания клубов, в котором находился зал драмкружка, и иногда уходил с какими-то своими друзьями в город — расслабиться и забыть обо всем.
С Йонг Су все было сложнее, хотя бы потому что Мэтт никогда не знал, что тот на самом деле чувствует. Были они вообще друзьями, или так считал только наивный он? После того, как ушел Франциск, у Има формально не осталось никаких причин проводить с ним время, и он действительно перестал это делать, целиком посвящая себя Альфреду — тому, видимо, очень требовалась дружеская поддержка. Невольно вспоминались слова Бонфуа о том, что Йонг Су общается с ним, только потому что Альфред попросил его об этом, и Мэттью становилось обидно почти до слез, ведь он с каждым днем убеждался в правдивости тех обидных слов.
Мэтт не мог сделать ничего, чтобы все было как раньше, потому что он прекрасно понимал: «как раньше» уже точно не будет. С ними со всеми — почти со всеми — случилось что-то ужасное, как будто весь свет, всю радость, всю позитивную энергию, за которую Уильямс так полюбил драмкружок, кто-то просто выпил до дна, оставив вместо ребят пустые серые оболочки. Тени прежнего, жалкие остатки былого величия… ему было больно смотреть на них, ведь он не чувствовал себя способным хоть чем-то помочь. Бесполезный — как и всегда, просто никчемное привидение, на которое можно сесть, не заметив, безмолвный и смиренный. Потому что — ну что он мог? Накричать на Альфреда? Навязать свое общество Йонг Су? Растормошить Артура? Он! Ну да, смешная шутка. Тот, кого они никогда не заметили бы, если бы не Франциск, да. Тот, кто снова вернулся к тому, с чего начинал, после выпуска Бонфуа, именно. Мэттью Уильямс, приятно познакомиться. Да не Стю, а Мэттью!
— Как же надоело, — устало прошептал Уильямс, потирая переносицу.
Он сидел над лабораторной по естествознанию, но мысли разбегались в разные стороны и сосредоточиться на предмете никак не получалось. В комнате Альфреда, по обыкновению уже, не было, так что на злой шепот никто не отозвался. В какой-то мере Мэтт был рад свалившемуся на него одиночеству: было время все обдумать, сделать какие-то извращенные обидой выводы, смириться, просто пустить слезу, не думая, как оправдать свое сопливое состояние перед вечно-счастливым Джонсом. Но это продолжалось больше десяти дней, в зале драмкружка почти невозможно было застать кого-то работающего, разумеется, к ним не явился ни один первокурсник, и это так давило, так угнетало, что Мэттью не выдерживал.
У него действительно был невероятный запас терпения, он мог годами копить обиды, не высказывая ничего, даже не подавая виду, что его что-то не устраивает. Он мог терпеть агрессию, терпеть состояние войны внутри драмкружка, когда работа не шла, потому что одни не желали уступать другим, а другие упирались в свое, как бараны, он мог терпеть, когда они все были загружены учебой так, что на сборах просто делали домашку, мог терпеть все это, потому что терпения у него действительно хватило бы на весь «Кагами». Но если что-то и выводило его из себя сильнее, чем несправедливость, то этим «чем-то» было равнодушие.
Этакое безвольное, затягивающее в себя, подобно черной дыре, ощущение безысходности, тщетности всех попыток. Противное, липкое чувство, что-то сродни отчаянию, но совершенно безынициативное, вялое, тухлое. Он не мог больше, не мог больше находиться внутри всего этого и просто терпеть. Не мог позволять своим друзьям превращаться в овощи. И тем более не мог позволить драмкружку погибнуть из-за того, что его Президент вдруг решил заняться самокопанием, а остальные активные участники вдруг возомнили себя великими страдальцами.
Мэттью решительно встал из-за стола, отодвинув тетрадь по естествознанию подальше. Он снял очки, устало потер глаза, нахмурился своим мыслям и резко, словно бы боясь передумать, надел поверх майки фланелевую рубашку, а затем вылетел из комнаты, не заперев за собой дверь. Это было опрометчиво, но сейчас Уильямсу совершенно никакого дела не было до таких мелочей. У него была решимость, у него был питавший его гнев, а чаша его терпения переполнилась.
