— Мы хотели найти сокровище, — Гай видел, что Ловино и самому стыдно за содеянное, но старший внук всегда был слишком упрям для того, чтобы открыто признать свою неправоту.
— И стоило оно того? — немного язвительно поинтересовался он, кивнув на шкатулку.
— Расскажи нам о ней, дедушка, — попросил Феличиано, виновато пряча глаза. — Теперь-то ты не можешь больше скрывать правду и обманывать нас, — Гай хотел возмутиться, но внук продолжил. — А как же мама? Она знает?
Этот разговор уходил совсем не в то русло, в котором он планировал его провести. Но Феличиано смотрел уверенно и прямо, и пусть Гай прекрасно знал, как легко сломить его настрой, взгляд Ловино, до сих пор хранившего молчание, яснее всяких слов говорил, что брата он в обиду не даст. А из двух зол, как говорится…
— Не знает, — признался Гай, хотя хотел сказать совсем другое. — Ваша мать предпочла сбежать от меня к Варгасу, так и не дождавшись ответов. Итак, вы хотите знать, кем была ваша бабушка? — Феличиано и Ловино, переглянувшись, кивнули. — Хорошо, — шумно вздохнул Гай. — Когда-то у меня неплохо получалось рассказывать истории, так что не перебивайте и выслушайте меня до конца. Идет?
В шестьдесят втором умер мой отец, и старый друг мамы из Осаки предложил ей переехать к нему. Деньги у нее были только на билет в одну сторону, поэтому ей пришлось выйти за него замуж, чтобы ее не депортировали. Тогда она еще не знала, что была беременна, а когда узнала — было уже поздно. Замужем за почти незнакомым мужчиной, без друзей и денег, в чужой стране — сами понимаете, ребенок в такой ситуации далеко не самый желанный подарок от почившего мужа. Когда мне исполнилось четыре, они отдали меня в школу-интернат на окраине города, и с тех пор я видел ее всего два раза. Первый раз она навестила меня через два года, а еще через три приехал он, чтобы рассказать мне о смерти мамы.
Вы, конечно, уже знаете, что школа-интернат, в которой я провел все детство, и стала в дальнейшем «Кагами». Тогда она называлась по-другому, но тоже славилась тем, что принимала, в основном, иностранных студентов. Для того времени это был действительно большой шаг вперед, чтобы вы знали. Вместе со мной на постоянной основе там проживали еще несколько ребят моего возраста, среди них был и Экхарт, но с ним мы, в ту пору, только дрались и ссорились. Он не понимал по-японски, я не знал немецкого, и все наши разговоры ограничивались нецензурной бранью.
Только спустя пять лет, когда нас усадили за соседние парты в классе, мы с ним невольно подружились. И лишь потом Экхарт познакомил меня со своей сестрой, вашей бабушкой Моникой.
Даже не думай перебить меня, Ловино! Я знаю, что ты хочешь сказать, и мне неинтересно мнение малолетнего хулигана.
Моника была старше нас на два года, у нее была толстая коса ниже пояса и дурацкая привычка влипать во всевозможные неприятности. С ней мы в ту пору не общались очень уж много, сами понимаете, какие предрассудки у нас, мальчишек, были по поводу девчонок. Но прошли годы, и я заметил, что улыбка у нее совсем не идиотская, а очень даже лучезарная, и смеется она совсем не противно, а заразительно. И глаза у нее были, как настоящие изумруды! А уж когда она распускала свою косу — у всех мальчишек в округе просто дух захватывало. Что и говорить, Моника и так была признанной красавицей, а в свои пятнадцать, наконец, расцвела.
С тех пор мы часто встречались во всевозможных компаниях. Дурачились, играли в какие-то глупые детские игры, прятали сокровища, чтобы найти их на следующий день. По ночам пробирались друг к другу в комнаты, чтобы вместе взахлеб читать какую-нибудь книжку или рассказывать друг другу страшилки. Нас было трое: я, Экхарт и Моника — и целый мир лежал у наших ног.
Но ведь идиллия не может продолжаться вечно, верно?
Мне было пятнадцать, когда я понял, что окончательно и бесповоротно влюбился в нее. Я и раньше испытывал к ней какие-то чувства, но до того момента, когда увидел ее, целующейся с каким-то парнем, не осознавал, насколько они сильные и глубокие. Моника была для меня кем-то много большим, чем просто старшей сестрой лучшего друга. Потом тот парень воспользовался ею и бросил, а я оказался в нужное время в нужном месте. Почти целый год я добивался ее, носил цветы, конфеты, доставал пластинки, которые невозможно было достать. Читал стихи под ее окном, ссорился с Экхартом, чтобы только быть с ней рядом. Я-то думал, он ревнует свою сестру, но, как оказалось позже, все было совсем наоборот.
Я расскажу о нас с ним позже, ясно? Кажется, я просил не перебивать меня до самого конца. Мы как раз подбираемся к кульминации. Так вот…
Мы с Моникой стали встречаться. Я не солгу, если скажу, что это было лучшее время в моей жизни. Я никогда не мог бы подумать, что смогу быть настолько счастлив с женщиной. После того, как мать, фактически, предала меня, у меня были определенные предубеждения на этот счет, но Моника заставила меня поверить, что женщина может сделать меня счастливым. Я доверился ей, поверил ее словам, поверил ее любви. И она сделала.
