Когда она сказала, что ждет ребенка, я был так счастлив. Так… Вы никогда не поймете, что я испытывал тогда, пока сами не столкнетесь с подобным. Но… вы видите, что эти воспоминания делают со мной?
Когда на свет появилась ваша мать, мне было всего шестнадцать, но никто и не подумал осуждать нас. Моника была такой счастливой, что я совсем не обратил внимание на то, как сильно она исхудала и побледнела. Я списывал это на роды и беременность, но все оказалось намного хуже.
Ваша бабушка была смертельно больна. Она болела давно, и врачи говорили, что если бы она обратилась к ним раньше, еще можно было бы сделать что-то, но тогда — было слишком поздно. Рождение ребенка отняло у нее последние силы, и Моника медленно угасала в больнице. Ее красивые волосы сбрили, кожа стала тонкой и бледной, как лист бумаги, а сухие губы больше не улыбались той ослепительной улыбкой, в которую я когда-то впервые влюбился.
Она умирала у меня на глазах, а я ничего не мог сделать для нее! Ни для нее, ни для нашей дочери.
Смотреть, как твой любимый человек уходит навсегда — невыносимо. Я не мог смириться, я был сам не свой. Когда я только узнал, решил, что все это ложь, прибежал в больницу, поднял на уши весь персонал, но против повторных анализов было уже нечего предоставить. Мне пришлось смириться.
За полгода до выпуска из интерната я узнал, что мой прадед оставил мне в наследство дом в Венеции. Это было последнее приключение, которое я мог подарить Монике, поэтому мы вчетвером - я, Экхарт, Моника и ваша мама — отправились на карнавал. У нее было самое красивое платье, какое я только смог себе позволить. Ее короткие волосы вновь золотились на солнце, звонкий смех дарил мне надежду, но именно там, в Венеции, я понял, что Моника уходит. Ее уже не было с нами.
Когда мы вернулись домой, ей стало хуже. Больница, срочная операция, тяжелый период реабилитации — но все напрасно. Моника хотела провести свои последние дни дома, сказала, что придумала большое приключение для меня, нашей дочки и своего брата. Заставила нас с Экхартом поклясться, что мы не станем искать сокровище, пока не пройдет двадцать лет. Двадцать! Подумать только, тогда мне казалось, что это невыносимо огромная цифра, но, когда настал нужный день, я побоялся взяться за поиски. Я спрятал блокнот подальше и постарался забыть.
И не тебе меня судить, маленький паршивец!
Оставшиеся дни Моника потратила, расписывая блокнот, в котором до этого заставила меня рисовать, заслушивая до дыр свои любимые песни, составила эскиз к картине, которую я должен был нарисовать. Даже сбежала из постели, чтобы спрятать тубус под лестницей на крышу. У нее, конечно, ничего не вышло в одиночку, но мы с Экхартом помогли ей, пообещав забыть случившееся на следующий же день. Моника… до самой смерти она оставалась самым неугомонным, веселым и жизнерадостным человеком, которого я знал.
Когда Моника умерла, у меня не осталось ничего. Ни воли к жизни, ни сил двигаться дальше, ни желания продолжать смотреть вперед. Я мог часами разглядывать ее фотографии, не обращая внимания ни на что вокруг.
И именно Экхарт стал тем, кто буквально вытащил меня с того света. Он ухаживал за моей дочерью, так что она даже стала называть его папой, приглядывал за мной, не давая мне довести себя до того состояния, когда назад уже не возвращаются. В то время я наговорил ему столько гадостей, что, кажется, не смогу извиниться за них, даже если всю жизнь буду повторять одно только «прости». Я не мог понять, почему он совсем не тоскует по своей родной сестре, даже слезинки не проронил за все время, что ее с нами не было. Но вы ведь понимаете, правда?
Конечно, он скучал по ней и, конечно, рыдал по ночам. Только такой ослепленный своим собственным горем болван, как я, мог не заметить его опухших покрасневших глаз и до крови искусанных губ. Но каждый раз, когда я его видел, его спина была прямой, а глаза смотрели с твердой уверенностью, что все будет хорошо. Ради меня он каждое утро вставал с постели и шел готовить завтрак, ради меня не сдавался и не поддавался эмоциям, он сделал для меня столько всего, а вместо благодарности я, как последний осел, называл его ее именем и… делал много ужасных вещей.
Потом Экхарт женился на какой-то милой леди и уехал с ней в Берлин, а я, лишившись всего и всех, вместе с дочкой перебрался в Венецию. На этом все могло бы и закончиться, если бы через несколько лет мне не позвонил директор той самой школы-интерната. У него не было детей, он был уже слишком стар, а я… он считал, что я заслужил немного счастья.
