Колян сам пожалел, что вспомнил о своем происхождении: сын врачей-ветеринаров, чего он всю жизнь почему-то стеснялся, — а тут вдруг в штабе расхвастался (обсуждалась возможность материализации Ушанки): мол, все эти «противоэпизоотические показания» и «вакцинации-стерилизации» он с молоком матери впитал; таков, мол, дискурс был в их семье типа лексики по работе. «Тебе и карты в руки», — сказали Коляну.
Что было, то было. Отец по линии Госэпидемнадзора был одно время ангажирован службой отлова безнадзорных животных, — шла кампания профилактики бешенства. Юный Коленька, столь же здравомыслящий, сколь и впечатлительный, однажды побывал у отца на работе — в так называемом карантинном виварии. С тех пор слово «живодерня» стало для Николая кодовым именем благоприобретенного комплекса, так и не изжитого им ни на его философском, ни на экономическом, куда он перепоступил после академки, ни опять на философском, где восстановился, чтобы защитить дипломную с весьма нехарактерным названием «Долг и платеж» («…и падёж», слышало чуткое ухо нечто ветеринарское).
Ни философом, ни экономистом, ни тем более зоозащитником Николай так и не стал. Public relations — вот муза, которой он служит.
Не хотел за Ушанкой. Пункт-приемник находился за чертой города. Думал взять Тетюрина как зачинателя проекта, но тот после утренней стрелки на безымянном острове крепко спал у себя в номере. Друг Жорж взялся помочь. Третьим был водитель автобуса Женя, которому платили 200 в день (рублей).
Предчувствуя стресс, Колян (что делать!) купил пузырек.
Хозяин сторожки называл свою каморку офисом. А может, он и прав был — сторожкой помещение становилось только после шести, когда уходили служащие. Что-то среднее между школьным мед. кабинетом и жилконторским «красным уголком», каким хранит его коллективная память.
— Батя, а за кого голосовать будешь?
— Не голосую, — гордо ответил старик.
— Абстинент, — сказал Жорж.
Сторож, по-видимому, почувствовал себя уязвленным:
— Ничего, ничего, я тоже грамотный. Я такой тут зачет сдал, вам и не снилось.
— Тут зачеты сдают? — удивился Колян.
— А ты как думал! — важно изрек старик. — Мы тоже грамотные! У нас начальник еще в прошлом году в Москву посылался. На курсы повышения этого… квалификации. Потом семинар здесь проводил, читал предметы разные… Мы зачет сдавали.
— Ну и какие предметы вам начальник читал?.. интересно даже.
— А вот такие. Зоопсихологию!.. Съел?.. Вот какие!.. Управление стаей!.. Съел?.. Юридические вопросы отлова!..
— Да ты, батя, профессор!
— Профессор не профессор, а перед Европой обязательства имеются!.. Гуманизм, можно сказать!
— Подожди. Тебе-то зачем сдавать зоопсихологию. Тебе надо психологию воров-собачников… или как вы их называете…
— А ты не думай, я тут только с весны сторожу. А до того я двадцать пять лет на отлове работал. Я с закрытыми глазами ее поймаю. Меня тут каждая собака знает. Я по улице иду, а они уже передают друг дружке, что Никифорович идет, за километр обходят!
— Ты, батя, если цену нагоняешь, зря стараешься, договор дороже денег.
— Здесь ждите, ключи принесу. — Он вышел из помещения.
Колян смотрел в зарешеченное окно и видел глухую кирпичную стену, обезображенную многочисленными выщерблинами, словно здесь кого-то расстреливали. «Сиська» — мелом написано кое-как, стало быть, конкуренты проникли даже сюда.
Жорж изучал от скуки приказы на стенде, которые ему казались юмористическими, и основополагающие документы — положения, инструкции, предписания.
— А вот и про нас! — Он читал: — «Запрещается присваивать себе отловленных животных, продавать их и передавать каким-либо организациям».
Колян отозвался:
— Посодють.
— Слушай, как тебе нравится? «Эвтаназия и стерилизация производится только лицензированным специалистом-ветеринаром с соблюдением правил обезболивания».
— Мне это не интересно, — сказал Колян.
Вернулся страж и повел их в собачий острог. Собак было человек пятьдесят, несчастные заключенные; все сразу завыли, залаяли, заскулили. Справа под навесом за металлической сеткой томились больные, облезлые, у одной, отдаленно похожей на лайку, весь бок был голый и мокрый, у другой живот раздут так, что касалась земли гипертрофированными сосками. Слева — вроде бы чистые.
— Здесь, — подвел сторож, — глядите, здоровенькие.
— Вон ту, — сказал Колян, показывая на лохматое существо, виляющее хвостом. — Видишь, глаза какие.
— Молоденькая, — похвалил сторож.
— А мне кажется, та потелегеничнее… нет? — спросил Жорж.
Телегеничность и лохматость были основными условиями отбора.
— Нет, — сказал Колян твердо. — Эта на Ушанку не тянет. Вон та Ушанка.
Услышав слово «ушанка», сторож полюбопытствовал:
— Скорняжите, значит?
— Сам ты скорняжишь, отец, — сказал Колян.
Старик смело прошел за сетку к собакам, через минуту на Ушанку надели поводок. Колян, склонясь над счастливой дворнягой, рассматривал шерсть на спине, много ли блох; сын ветеринаров знал, что о присутствии блох можно судить по черным точечкам на кончиках ворсинок — то блошиные экскременты.
— А справочку ветеринарную не хотите?
— А ты, батя, что, и справки выписываешь?
