— Подумать только, каких-то четыре дня, а каков результат, — сказал Борис Валерьянович Кукин, сложив очередную гармошку. — Положа руку на сердце, я не ожидал ничего подобного. Ладно Несоеву, посмотрите, Тетюрина как! Хоть сейчас электируй. Такой и на губернатора потянет.
— На губернатора, как я понимаю, будут выдвигать Богатырева, — сказал Филимонов, аккуратно проводя ногтем по сгибу гармошки.
— Ну, это нескоро… Вы на Тетюрина посмотрите! Вот где раскрутка!
— Я слышала в магазине, — Рита сказала, — о Тетюрине говорили. Говорили: жених.
— Вот! — воскликнул Борис Валерьянович. — Я сам поражен. Мне казалось, что свадьба — это блажь Косолапова. Блажь и не больше того. Я не верил в эффективность подобных приемов. Но упрямство какое! Упрямство! Методично долбить и долбить в одну точку: свадьба, свадьба!.. Откуда это в нем?
— Комплексы, — сказал Филимонов.
— Комплексы?
— Рита, уши заткни.
— И не подумаю.
— Тогда забудь все, что услышишь. Видите ли, Борис Валерьянович, — обратился Филимонов исключительно к Кукину, — я Косолапова много лет знаю. Между нами говоря, это сплошные комплексы. В молодости он ставил «Женитьбу», сам играл Подколесина. Спектакль оказался провальным. Теперь ему хочется взять реванш. Своего рода компенсация.
— И здесь Фрейд, — вздохнул Борис Валерьянович.
— Фрейд, Юнг и все что хотите. Я убежден, режиссер не может себе позволить играть роль в собственном спектакле, это другая работа, поверьте, я кое-что смыслю в театральном деле…
— То есть в нашем случае как режиссер Косолапов не мог быть женихом Несоевой?
— Конечно. Иначе бы спектакль провалился.
Пожалуй, обоим нравилось работать руками. Не все же головой.
Правда, типографская краска ужасно пачкалась, руки у всех троих были свинцового цвета. Рита сказала, вздохнув:
— Чем занимаюсь?
— А мы? — напомнил о субординации Филимонов.
— Подколесин, Подколесин, — задумчиво повторял Борис Валерьянович. — Не помню кто, кто-то писал, что Подколесин — воплощение свободы в чистом виде. Партия у него была чрезвычайно выгодная, но он отказался, а ради чего? Ради свободы. Бежал.
— Наш не убежит.
— С вами приятно поговорить. Молодое поколение уже не знает, кто такой Подколесин. Риточка, вы, наверное, думаете, о чем это они разговаривают?
Рита не успела ответить — запиликал телефон, Рита сняла трубку.
— Да, да, диктуй.
— Вон, еще один работник пера, — сказал Филимонов.
— Как? «Из асбеста»? — не расслышала Рита.
— Если у него такие задатки в юности были, — отозвался Кукин, — он обязан был их развивать. Он бы мог преуспеть как поэт. Впрочем, сегодня интерес к поэзии почти нулевой. Но таковое случалось и раньше. После гибели Лермонтова, например, даже толстые журналы прекратили печатать стихи. Тогда вот и появился Фет.
Кукин не упускал случая блеснуть эрудицией.
— И что свежий Фет? — спросил Филимонов, когда Рита положила трубку.
Новая кричалка Коляна была не хуже и не лучше других им сочиненных. Рита прочла с выражением:
— Пятая? — спросил Филимонов.
— Седьмая!
— Отправляй по инстанции.
— Я сейчас, — она вышла из штаба.
Пройдя по коридору, остановилась перед № 432, в котором еще недавно жил Тетюрин; постучала и, не дожидаясь отклика, быстро открыла дверь.
Константин Негожин сидел за компьютером, раздетый по пояс, — когда он работает, оголяет торс для лучшего теплообмена; на нем были зеленые штаны от тренировочного костюма с широкими белыми лампасами — собственные, что, разумеется, неудивительно, а кроме того, о чем и речь, мягкие тапочки, в принципе принадлежавшие Тетюрину.
Увидев Риту, Негожин радостно потянулся, словно только и ждал, когда она войдет, стремительно вскочил с места, прошмыгнул к двери и повернул ключ.
— Э, нет! — запротестовала Рита. — Я на секунду. Вот тебе еще, — она подала ему листок с текстом кричалки.
Даже не удостоив взглядом бумажку, Негожин бросил кричалку на пол.
— Не хочу! Тебя хочу!
Он обнял Риту (она бы сказала: облапил).
— Костя, перестань! Меня ждут!
— Кто тебя ждет?
— В штабе ждут!
— Кто? Кто?
— Филимонов… и Кукин…
— Не смеши…
— Это смешно?
— Очень смешно!
— Ничего не смешно! Не будь павианом.
— Я тебя очень хочу, а ты меня совсем не хочешь. Как быть? Почему ты меня расхотела?
— Это не смешно, Костя.
— Ты меня провоцируешь, Рита.
— Чем я тебя провоцирую?
— Тем, что пришла!
— Я тебе принесла кричалку! Тебе к семи часам надо свести все в одно!..
— Ты меня всем, «все в одно», провоцируешь, всем! Мне тридцать лет, тридцать лет!.. а у меня юношеская гиперсексуальность!.. Всем провоцируешь!.. Вот, посмотри!
— Да не буду я смотреть! — отвернулась Рита.
— Видишь? И что мне делать теперь?
— Это твои проблемы.
— Раньше ты так не говорила.
— Эксгибиционист!
— Провокаторша!
— Клиника, — Рита сказала, высвободившись. — Пятый месяц уже, и все хуже и хуже.
— Работа такая, — Негожин сказал. — И ты рядом.
— Подожди, — она отправилась в ванную. — Нет. Не надо сюда!
