– Может, ещё встретимся? Здесь же? Опять в кино сходим? – неуверенно предложил парень.
– А зачем?
– Ну… так… время провести…
– Но у тебя, наверное, девушка есть?
– Девушка?.. Н-нет, нету… девушки…
– А почему ты так неуверенно говоришь?
Волегжанин смущённо пожал плечами, Вера подозрительно смотрела на него: Семён явно недоговаривал, скрывал что-то. Нетрудно было догадаться, что.
– Не надо, Семён, хватит, поставим на этом точку. Ты и так сделал для меня очень много. Я по гроб жизни останусь перед тобой в долгу. У тебя своя жизнь, у меня – своя. Прощай!
Волегжанин, однако же, потянулся вслед за девушкой. На выходе из парка она легонько толкнула его в плечо, иди, мол, своей дорогой, непринуждённо бросив:
– Ну, всего! – И посмотрела внимательно, печально, любовно, но не зазывно.
– Всего! – с грустью отозвался Семён и с трудом проглотил откуда-то подкативший к горлу сладкий комок.
Отойдя метров на тридцать, Вера почувствовала спиной пристальный взгляд парня, обернулась, помахала ему рукой. Он ответил прощальным жестом.
По дороге в общежитие Волегжанин прокручивал в памяти встречу с Верой. Просьбу начальника, общественное поручение, он выполнил и с чистой совестью мог бы, как сказала Вера, поставить точку, забыть случившееся и виновницу чрезвычайного происшествия, да вот никак не забывается, стоит перед глазами!.. Вера… Не красавица ведь, и ростом, и телом невеличка, девчонка ещё совсем. Ушла, но будто стоит перед ним… Личико кругленькое, носик кнопочкой, на конце подбородка ямочка, милая такая ямочка… А как она посмотрела на прощанье – долгим благодарным взглядом!.. Да-а, приятно делать добро и получать благодарность за это. Любопытно, избавится ли Вера от беременности?.. Впрочем, какое ему до этого дело?! А всё ж таки жалко Веру, вот жалко и всё!.. Они сейчас с матерью, об этом думая, извелись, испереживались, небось и ночью не спится им. А помочь – как? Чем?.. Да ничем он не сможет помочь. Один раз помог, из-под колёс поезда выдернул – и хватит с него! Довольно! Пусть сами расхлёбывают!..
Привык он, слесарь вагоноремонтного депо, к беззаботной холостяцкой жизни, в которой всё просто, грубо, нерушимо, никаких проблем нет и быть не может в принципе. Самое ходовое, любимое выражение у общежитской холостёжи – «наплевать и размазать!». И это очень удобно и правильно. Но вот о Вере и её судьбе он не посмеет так сказать даже мысленно.
Однако что-то менять в своей жизни из-за этой истории он не намерен. Да и глупо было бы слишком уж в эти дела вникать, голову себе морочить! У него ведь всё в порядке, он по жизни катится, как сыр по маслу: отстоял смену, заправился в столовке, выспался на казённой койке, в клуб сбродил, за бабой приволокнулся – что ещё молодому да здоровому мужику надо? Абсолютно ничего!
В комнате на четверых, где обитал слесарь Волегжанин, как обычно по вечерам, азартно резались в карты. Только и слышалось: «Бей, Леха, козырем!», «Мы их сейчас умоем!», «Вот это взятка!», «Хах-ха! Вы в третий раз дураки!» Семён с размаху рухнул на кровать, не снимая ботинок, закинул руки за голову, предался воспоминаниям о давних временах, о доармейской, деревенской жизни, о рыбалке и охоте, о работе в колхозе, о первой любви.
Родился и вырос Семён в глухой таёжной деревеньке Средней Гоголевке в тринадцать дворов. Там этих Гоголевок было три: Верхняя в восьми километрах вверх по течению Вилюйки, такой мелководной и узенькой, что и речкой-то не назовёшь. Верхняя Гоголевка прозябала совсем медвежьим побытом. А самая крупная, Нижняя, приткнулась к железнодорожной ветке, что проложена от Транссибирской магистрали на Лену. В Нижней и контора совхозного отделения, и магазин, и клуб, и медпункт. Средняя от Нижней в десяти минутах ходьбы, так что это деление на две деревни можно считать условным.
По иронии судьбы девки в гоголевской глухомани оказались в дефиците: на шестнадцать парней жениховского возраста всего семеро, да и тех браковали ребята, румяны и грудасты, но глуповаты, грубоваты, как говорится, ни на ухо шепнуть, ни за попу ущипнуть!.. Из клуба после кино или танцев молодёжь разбредалась не парочками, а гурьбой, парни отдельно от девок!
Завидных девчат было только две: высокая, большеносая и длинноногая Альбина Гурова в Нижней Гоголевке да Тоня Терентьева в Средней. Дом Волегжаниных через два дома от терентьевской усадьбы. Многие парни завидовали Семёну: именно ему должна была достаться Тоня. Да и как же иначе! Сызмальства знали друг дружку, ещё детьми вместе играли в жмурки, в палочку-застукалочку, в лапту. Да дело не только в том, что вместе росли и жили по соседству, лучшей пары для девки на выданье, чем Семён, в гоголевской глухомани не сыскать: тракторист, добытчик, крепыш, в клуб приходит всегда в отутюженном костюме и белоснежной рубашке – чем не первый парень на деревне?!
