Подобное состояние бывало с Верой в детстве, она любила, лёжа на спине, бездумно и бесцельно созерцать бегущие по небу облака и по прихотливым, ежеминутно меняющимся очертаниям определять, на что они похожи. Но тогда такое созерцание незаметно врачевало, укрепляло тело и душу, наполняло уверенностью в прочности и разумности земного бытия, и чудилось, что можно, если очень пожелать, полететь туда, к легко скользящим по небосклону белым облачкам-одеяльцам, и вместе с ними отправиться в путешествие за синие горы, за моря-океаны. Блаженное, не замутнённое тревогами и сомнениями предощущение счастья!..
Да-да, она поняла, что чуть было не совершила роковую ошибку, и ничего подобного с нею больше никогда не случится, что нет ничего дороже жизни, и нельзя её скоропалительно, сгоряча отвергать. Она будет жить! Будет! Долго-долго, до глубокой старости, какие бы трудности ни выпали на её долю! Но остаётся нерешённым злокозненный вопрос: как быть с беременностью?!
Минут десять шествовали по улицам Ермаковки парень с девушкой, пока не остановились возле добротного дома на каменном фундаменте под шатровой крышей, покрытой шифером, три окна в улицу со ставнями и наличниками голубого цвета. Дощатый высокий забор тоже покрашен, ворота массивные, калитка с тяжёлым железным кольцом, рядом – скамеечка, – всё как полагается у самодостаточных хозяев.
– Вот здесь я живу, – промолвила Вера, повернувшись к провожатому, вопросительно посмотрела ему в лицо, снизу вверх.
– Хороший дом, ещё новый, я вижу, – похвалил Семён.
– Да, восемь лет назад построили на месте развалюхи.
– Так-так. Понятно. А что, семья у вас большая?
– Да нет, папа с мамой да брат с сестрой. Они младше меня, школьники.
– Так-так, ясно. А отец кем работает?
– Столяром на мебельной фабрике. А мама нигде не работает.
– Так-так, понятно, – повторил Семён, чувствуя неловкость от того, что не может подобрать иных слов, твердит, как попугай, одно и то же.
Помолчали. Пауза в разговоре всё затягивалась. Волегжанин уже сообразил, что Вера живёт на третьей улице от железной дороги, а на четвёртой – его любовница, возможно, на задах селиверстовской усадьбы, не исключено, что их огороды впритык один к другому!.. Это обстоятельство удивило и даже позабавило Волегжанина.
«Какое странное совпадение! – думалось ему. – Словно кто-то нарочно подстроил соседство этих двух знакомых мне женщин. Но зачем, с какой целью подстраивать?! Да никто не мог подстраивать, какие глупости лезут в голову! Мало ли кто с кем рядом живёт! А мне тем более незачем замечать и думать о чём-либо подобном!» Однако же в душе поселилось недоумение и смутная тревога от этого вроде бы случайного обстоятельства и от дурацких опасений, что эти странные случайности могут нарушить привычное течение его жизни.
Поскольку разговор не клеился, пора было расставаться, но молодые люди затягивали момент прощания. Вера корила себя за неспособность почувствовать благодарность и горячо её выразить, Волегжанину же надо было договориться о встрече с нею.
– Я так благодарна вам, – наконец произнесла девушка довольно буднично, глядя в землю.
– Да ну, чего там, – бормотнул парень.
– Ну тогда что ж… до свидания? – неуверенно промолвила Вера.
– А где будет свидание-то наше? – поймал её на слове Семён.
– Какое свидание?! – растерялась та.
– Ну, ты же сказала «до свидания».
– Так это просто так говорится.
– Что, может, завтра в железнодорожном клубе?
– Ну… Ладно… Нет, лучше послезавтра.
– Не получится, вечерняя смена.
– Тогда через два дня.
– На восьмичасовой сеанс, хорошо?
– Хорошо.
Он протянул обе руки к ней, Вера, сдержанно улыбаясь губами и глазами, положила свои узкие ладошки на широкие мужские. Семён слегка и лишь на мгновенье тиснул её нежные пальцы, длинные, с удивившей его зауженностью на кончиках. Ему подумалось, что таких изящных пальчиков он никогда ни у кого не видел. На том молодые люди расстались.
Через два дня Семён с Верой встретились возле кинотеатра. Он пришёл пораньше, билеты взял на задние ряды, где многие места по будням пустовали, и на них, следовательно, некому будет обращать внимание. Подглазья у Веры были воспалены, должно быть, много плакала. Но держалась она значительно раскованнее, оживлённее. «Оттаяла», – оценил её состояние Волегжанин.
