«Как всё это странно, – размышляла она, разглядывая Волегжанина. – Мой спаситель! Какое необычное, торжественное слово!.. Где она его слышала?.. Ах, да, Спасителем христиане называют Иисуса Христа. Изображение его на иконе, что в переднем углу висит. Мать иногда по большим религиозным праздникам молится на икону… Но откуда он, этот парень, взялся на путях?! Ведь никого поблизости, да и в отдалении, не просматривалось там, это я отчётливо помню, хотя меня лихорадило, и вообще всё происходило как в кошмарном сне!.. Он действительно как будто с неба свалился и отдёрнул меня из-под самых колёс электровоза. Спаситель! Да, спаситель! Если бы не он, сейчас я не сидела бы вот тут на диване, а лежала в морге! Жуть! Страшно подумать!..»
Начальник станции меж тем уговаривал Волегжанина проводить девушку домой, а тот отнекивался. Более того, Николай Емельянович наказывал на первое время, пока Вера не войдёт в привычную житейскую колею, последить за нею, поддержать по-дружески, по-человечески.
– Ты холостяк, свободного времени у тебя много. Чего ж. Жалко ведь девку.
– Жалко, конечно, – мямлил Семён. – Но почему именно я?..
– А кто же ещё? Ты же её спас, тебе и карты в руки.
– Подумает ещё, что женихаюсь. Мне это зачем?
– А ты держись соответственно, как брат с сестрой. Без баловства.
– Да ну, скажете тоже!.. Какое баловство после всего этого?!
– Ну вот и ладно. Договорились, значит? Бери шефство. Это тебе вроде общественной нагрузки.
Волегжанин тяжело вздохнул, дёрнул щекой досадливо.
– Товарищи, давайте приступим к своим обязанностям! – приказал Николай Емельянович. – Как вы себя чувствуете, Вера? Сами уйдёте домой или машину вызвать?
– Нет-нет, не надо машину! – испуганно запротестовала девушка. – Я сама, не беспокойтесь, пожалуйста!
– Ну хорошо. Вот Семён вас проводит.
Начальник станции договорился с Волегжаниным, что пока тот будет провожать Веру домой, он позвонит в депо о вынужденном опоздании Семёна на работу. И вот они вдвоём с Верой, спаситель и спасённая, миновав виадук, неторопливо шагают по улицам Ермаковки. Семён искоса, с опаской взглядывает на спутницу и, как ему насоветовали умудрённые житейским опытом работники вокзала, избегает каких-либо расспросов, рассказывает о себе, о службе в армии, о друзьях, сослуживцах, припоминает забавные истории, не надеясь, впрочем, рассмешить девушку. Он понимает, что после только что случившегося ей не до смеха, что с Верой надо обращаться бережно, как со стеклянной хрупкой вазой, невзначай толкнёшь – а она рассыплется в мелкие дребезги!..
Вера слушала вполуха о жизни Волегжанина, а сама взирала на знакомые с детства улочки, дома и заборы с нежностью, потому что чуть было не потеряла их навсегда, и вот чудесным образом обрела вновь. «Ах, как же разумно устроено всё в жизни, – думалось ей, – люди обитают в тёплых крепких домах, по проводам к ним идёт электрический свет, электроэнергия, по улицам можно подвезти воду и дрова, всё приспособлено для благополучной, безбедной жизни». Страшно представить, что всё, что она сейчас видит, продолжало бы существовать без неё!.. Страшно представить, как убивались бы сейчас её родители, как переживали бы её смерть брат и сестра, Витька с Люсей, когда хоронили её, эгоистку! Она, готовя самоубийство, лишь о себе думала, о своих страданиях, а не о близких людях! Вот движется катафалк, грузовая машина с отпущенными бортами, на голой платформе кузова гроб, а в гробу она, Вера, дура взбалмошная, сумасшедшая! Оркестр гремит, литавры так пронзительно лязгают, будто ножом сухожилия перерезают! Бр-р! Кошмар! Ужас! Конец света! Как хорошо, что этого не случилось!.. Да, если бы не Семён… Ах, какой же он молодец!.. Прямо – герой! Надо бы как-то отблагодарить его, а она даже выслушать внимательно его не может. Он ведь, выручая её, жизнью своею рисковал. Да-да, в дежурке об этом говорили, хвалили его, очень хвалили. Действительно, молодец! Отважный и добрый, хороший, наверное, человек!
Размышляя так, Вера однако ж сознавала, что радуется всему, что видит вокруг себя, в том числе самое себя, живую и невредимую, не полной мерой, радуется, вернее, воспринимает с удовлетворением окружающий мир не сердцем, а головой. Заторможенность, что овладела ею после неудавшегося самоубийства, почему-то не улетучивалась. По-прежнему нет-нет да и застилало глаза фантасмагорической лентой обрывков картин-воспоминаний, им на смену наплывал белёсый с искристыми блёстками туман, однообразный, но тем не менее гипнотизирующий, завораживающий, засасывающий взгляд в призрачное и сладостное ничто.
