Этот душераздирающий вопль и слёзные причитания остановили отца, он вернулся весь паралично одеревенелый, с остекленелыми от ужаса глазами, но в это время «убитый» очухался, приподнял голову, посмотрел вокруг вопрошающе, что, дескать, случилось. А мать на всякий случай вновь заслонила грудью выход из дому, приготовилась держать оборону в дверях. Степан повернулся, взглянул на неё осуждающе и всё ещё зло, но запал безумства уже прошёл, лишний пар вышел, не оставалось ни сил, ни желания с кем-либо драться, кого-либо убивать, не осталось и уверенности в том, что нужно непременно расправляться с односельчанами во имя высшей справедливости.
– Да пропади оно всё пропадом! – рявкнул раскулачиваемый, в сердцах обеими руками хряпнул ружьё об пол, нате, мол, берите и вообще делайте, что хотите. Как-то неестественно, как-то боком, прижав руки к туловищу, Милушкин-старший вышел вон, по двору тоже проскользнул пугливо, юродиво, стараясь не видеть, как выносят из амбара мешки с зерном, миновал огород, а на лужайке вдруг со всех ног приурезал к реке. «Ой, лихо мне! Ой, рехнулся Степан-то! Ой, топиться побежал!» – заголосила мать с высокого крыльца, хватаясь в отчаянии за голову, и послала Ивана вдогонку за отцом. «Ну и пусть топится. Одной контрой меньше будет!» – сказал кто-то из коммунаров.
Иван бежал по луговине, плакал и взывал: «Тятя, вернись! Тятя, не надо!» Но Милушкин и не думал, оказалось, топиться, он переплыл речку прямо в одежде, не раздеваясь, не разуваясь, и попёр, не оглядываясь, дальше, к лесу, и всё бегом.
«Что ж ты, паскудник, не догнал его? Он удавится там, в лесу, а я что с вами, кашеедами, буду делать одна?!» – мать дала сыну оплеуху и тотчас залилась горючими слезами, прижала голову Ивана к своему большому мягкому животу, запричитала: «Ой, да за что же это я тебя, моё дитятко, бью?! Ой, да совсем я, дура набитая, рехнулась! О, горе мне, горе! И за что на нас такая напасть, такое поношение?! Ой, да что и кому мы плохого сделали?! Ой, да неужели мы хуже всех?! О Боже праведный, Боже милостивый, пожалей и спаси нас!»
Отец вернулся поздно вечером, когда уже совсем стемнело. Иван с матерью ждали его за огородом, возле бани, сидели на толстом лиственничном сутунке, служившем скамейкой. Мать кинулась навстречу, обняла мужа, разрыдалась, и тот, слышал Иван, смущённо и негромко просил прощения у неё за буйство. Потом родители долго сидели у бани и мирно, печально, как-то отрешённо разговаривали о том, что произошло, будто всё это их касается в самой малой степени, будто они уже прошли весь жизненный путь и теперь с грустью смотрят назад и размышляют о прошлом просто так, от нечего делать.
«Всё забрали, и хлеб выгребли из амбара, и картошку из подполья, и шубы из чулана выволокли, и самовар утащили», – рассказывала мать.
«Пу-уш-ша-ай, пушшай наживаются! – горько усмехался Степан. – Им надо, вот они и берут. Ну и пушшай берут. Пушшай, что хотят, то и делают. Им всё мало. Пу-уш-ша-ай! А нам что? Увезут бесплатно, дадут работу. Да. Вот так. Ничего, Ариша, везде люди живут. Вот, говорят, есть такой народ где-то на севере – чукчи. Круглый год зима, а им хоть бы что. Живут – и баста! Приспособились. Юрты у них из шкур звериных. Сами тоже в звериных шкурах ходят. Мясо сырком едят. И ведь ничего, а?! Вот и мы приспособимся».
Так сидел на крыльце и думал, вспоминал прошлое Иван Милушкин, подперев голову левой рукой, одна нога его упиралась в серединную ступеньку, другая, правая, висела в воздухе, и правая рука тоже свисала – длинная, мускулистая, толстущая, что слоновий хобот, и на ней, на запястье и тыльной стороне ладони, голубоватой веточкой чётко прорисовывались выпиравшие наружу вены толщиной почти что с карандаш.
Прошла мимо, в дом, Елена с подойником, откуда пахнуло нежным и сладким духом парного молока. «Ну что ж, – сказал себе мысленно Иван, – пора, пожалуй, уж лучше поскорее совершить тяжкое, неприятное, но неизбежное». Он вошёл в сени, где хранились в углу топоры в специальных гнёздах-держателях, выбрал самый надёжный плотницкий топор. «Жаль, конечно… такая породистая была… с отёлу по четырнадцать литров давала молока… и телят таких ладных, крупных приносила… правда, почему-то только бычков, тёлочек не бывало… Сколько бы она ещё… нестарая ведь, лет десять ей, кажется, разве чуть-чуть больше… Эх, да что поделаешь, приходится!» – думал бывший крестьянин.
Вдруг в сени выскочила Елена.
– Ты что, ты что это надумал?! – взвыла она, увидев топор в руках мужа, подскочила, дрожа, с искажённым болью лицом. – Не надо, Ваня, не надо, не на-адо! Пусть живёт! Не надо тех денег! Пусть хоть даром заберут! Она нас кормила, а мы её… Разве можно так?! Ну не надо!
