…Совсем юной, неопытной, без специальной подготовки принялась она учительствовать. Стране нужны были сельские учителя, и Ирма Ивановна, тогда еще для всех Ирочка, пришла к выводу, что она уже достаточно долго сидела за школьной партой и теперь настало время принести практическую пользу. Она знала цену учителю на селе. Ее отец тоже был сельским учителем. По его следам пошла она и в общественной работе — в клубе, в библиотеке, в сельском Совете. В ее родной деревне в ту пору не было вечерней школы. Ирма ходила из дома в дом, ждала, пока крестьянки заканчивали свою работу по дому и двору и находили наконец несколько минут свободного времени, чтобы взглянуть в букварь. Велика была радость женщин и не менее велика радость их юной учительницы, когда «ученики» впервые смогли прочесть по слогам отдельные слова и написать свое имя…
Ах, как давно это было… Как полузабытый сон стоит перед глазами Ирмы Ивановны тот далекий октябрьский день, когда она прибыла в Римский-Корсаковку и несмело спросила у пожилого железнодорожника, как попасть в Нойдорф. На счастье, почтовый извозчик еще не уехал. Кучер, проворный старичок с обветренным лицом и маленькими плутовскими глазками, быстро выведал, что молодушка эта — новая учительница, которую ждут уже с самого начала сентября. Он сдвинул лохматую шапку на затылок, расстегнул серую телогрейку и начал многословно, с явным удовольствием жаловаться на сегодняшних школьников. И ленивы они, и грубияны, и строптивы, и нет у них уважения к старшим, и страшно мучают своих учителей — потому-то никто долго в Нойдорфе не задерживается. Разве один Деппершмидт, но он — сама доброта. Старичок как-то скрипуче рассмеялся, окинул Ирму Ивановну критическим взглядом и с наслаждением задымил трубкой.
Держа на коленях фанерный чемоданчик, Ирма Ивановна сидела молча и рассеянно слушала почтальона. «О эта вечная проблема отцов и детей!» — подумала она и твердо решила выдержать у нойдорфовцев, у этих «упрямых самарцев», как с усмешкой называл их старичок. Озабоченно вглядывалась она в затуманенную даль. Что ждет ее там? Сумеет ли она, начинающая учительница, выстоять?
Прибыли под вечер. Нойдорф[1] вовсе не выглядел новым. Низенькие домишки с обросшими травой глиняными крышами. Одна длинная улица. Кривые плетеные заборы, за которыми на осеннем ветру дрожали оголенные акации и клены.
Перед чисто побеленным домиком под темно-красной железной крышей старичок остановил свою «карету», разгладил прокуренные до желтизны усы и сказал важно:
— Вот это и есть наша школа, барышня. Радости-то учителю будет, наконец-то избавится от десятка головорезов. Погоди-ка, детка, я сам сведу тебя к нему. Так-то лучше.
Учитель Деппершмидт и его жена приняли Ирму Ивановну как свою родную дочь после долгой разлуки. Они и слышать не хотели о поисках квартиры. Их комната достаточно просторная для трех человек. Лучших условий не найти во всем Нойдорфе, заверила тетя Миля. Школа — вот за стеной. И стирать, варить не нужно. Это уж ее, тети Мили, забота. У Ирмы Ивановны — неискушенной еще тогда в житейских делах — словно камень с души свалился.
Тетя Миля была женщиной высокой, жилистой, с узкими плечами, желтым лицом и маленькими черными глазами. Ее подвижные костлявые руки и грудной грубоватый голос выдавали полновластную хозяйку дома, любящую во всем порядок и чистоту. Говорила она всегда напрямик, без обиняков и в своих поступках придерживалась поговорки: «Все минётся, одна правда остается». Вскоре Ирма Ивановна и сама смогла убедиться в энергичности и решительности тети Мили.
Учитель Деппершмидт по внешности и манерам представлял собой прямую противоположность своей супруги. Он был среднего роста, полный, мечтательный, мягкосердечный. По вечерам играл обычно на фортепиано и пел задушевные немецкие песни:
Пел он, стараясь скрыть волнение, и по его розовому лицу пробегали тени. Белые как лунь волосы серебрились в неярком свете керосиновой лампы.
Не удивительно, что тетя Миля верховодила в доме. И не только в доме, но и в школе, состоящей из одной большой комнаты, в которой с утра учились второй и четвертый, а после обеда — первый и третий классы В квартире учителя было слышно каждое слово, сказанное в классной комнате.