Одна… Одна в молодости. Одна в старости. Любовь прошла мимо нее. Или она мимо любви. Кто знает?; Жизнь почти прожита. Как во сне. Теперь она пенсионер. Нет ни детей, ни семьи. Не сумела стать ни директором, ни даже педагогом в вузе. Собственно, осталась все той же наивной Ирочкой тех давних лет.
«Эх, ветер, ветер, что это ты все время гудишь про одиночество и холод», — спохватывается Ирма Ивановна и захлопывает зонтик. Разве не была она счастлива? Сорок долгих лет прошагала в строю огромной армии учителей, была с теми, кто рос вместе с Советской страной, среди тех неутомимых, кто сеял в души юных «доброе, разумное, вечное», среди людей, о которых Максим Горький сказал, что у них «капли солнца в крови». Значит, долой уныние! Сорок лет школа заменяла ей все. Этот октябрьский день — начало ее старости. Ну и что? Ее совесть чиста. Она, как и когда-то ее родители, не знала покоя, всегда была в гуще самых разных дел: уроки, тетради, воспитательная работа, доклады, художественная самодеятельность…
Да, да. Хорошо все-таки пенсионерам. Что хочешь, то и делай. Времени предостаточно. Она, Ирма Ивановна, например, хочет сегодня целый день бесцельно бродить по городу и держать ответ перед своей совестью. Значит — ни титула, ни славы? А письма, которые приходят почти ежедневно? Воспитанники — вот ее слава и самая большая гордость! Многие из них избрали в жизни тоже путь учителя. Разве это не счастье?!
…Дождь перестал. Умчался куда-то ветер, прихватив с собой серые тучи. Солнце теплыми лучами начало ласкать торопливых прохожих. Ого! Уже половина десятого. Прозвенел звонок на большую перемену — Ирма Ивановна стояла посреди школьного двора, сама не понимая, как сюда попала. Навстречу ей устремились веселой, шумной толпой ребятишки, окружили ее.
— Здравствуйте, дети! Как дела? — обратилась к ним улыбающаяся Ирма Ивановна и не услышала собственных слов.
В последние дни в полку все чаще поговаривали о скором возвращении на родину. Желанный день тот ждали с нетерпением. Неопределенность тяготила. Всем хотелось скорее вернуться домой и начать новую жизнь, которую каждый на свой лад давно уже вымечтал в душе за долгие годы войны.
Словно в тумане, жил все эти месяцы и капитан Малик Ержанов: и во сне и наяву неотступно преследовали его то маленький аул на берегу Ишима, то просторная институтская аудитория с длинным столом и невысокой кафедрой в сторонке, за которой он должен был читать лекции еще четыре года назад.
Живо представлялось ему, как он, подтянутый и легкий, в орденах и медалях появится в родном ауле, как мгновенно соберутся аульчане в доме дяди и как, сидя за дастарханом в окружении почтенных стариков, поведет он степенную беседу бывалого человека. А вечером, по его желанию, постелют ему в пропахшем дымом и кислым молоком шошале — летнем помещении, сплетенном из тальника, — возле огромного ларя. Женге, жена дяди, поставит у изголовья большую деревянную чашу с кумысом, и он, полулежа в постели, задумчиво станет пощипывать струны домбры, наслаждаясь радостью возвращения в родной край.
Погостит он дома, побудет, конечно, и в окрестных аулах, повидается со всеми родными и близкими, отдаст родной земле сыновний салем, получит доброе благословение стариков и уедет в Алма-Ату, в свой институт. А там… О, там он с головой окунется в работу! Многое предстоит ему наверстать, многое нужно успеть.
Отрешенный, погруженный в свои думы Ержанов часто бродил по окрестностям немецкой деревеньки, уютно расположившейся в затишье лесистого холма, рассеянно улыбался озабоченным немкам, вступал иногда в короткие, непритязательные разговоры с крестьянами.
Он много думал в последнее время о прошлом, о будущем, почти физически ощущал приятную умиротворенность, радовался тому, что вновь возвращалось к нему совсем было позабытое взволнованно-одухотворенное состояние, когда все время чудится, что вот-вот должно случиться что-то очень хорошее, торжественно-возвышенное.
Очутившись в том краю, где каждая тропинка и каждый холмик были связаны с Поэтом, чьим именем человечество гордилось уже сотни лет, он вспомнил все, что некогда читал о нем, и когда прибыл сюда, сразу же решил, что при первой возможности непременно поднимется на гору, одно название которой приятно ласкало его слух.
Погожим сентябрьским днем, закончив немудреные дела, после обеда он отправился в путь. Сопровождать его вызвался младший лейтенант Андрей Чиж. Всеобщий любимец, весельчак и балагур, Андрей был в последнее время явно озабочен, осунулся и потемнел лицом, и, догадываясь о причине столь разительных перемен в настроении младшего лейтенанта, приятели незлобиво подтрунивали над ним. Все знали, что Андрюшка «крутит» любовь с длинноногой рыжей Эрной, и — нежданно для самого себя — всем своим пылким сердцем присох к ней. Похоже было, что первая, по-настоящему серьезная любовь захлестнула парня на чужбине.