Збышек охотно рассказал о себе.
Парикмахер Збигнев Ксешинский жил в предместье Кракова. Однажды, возвращаясь вечером с работы, он столкнулся в дверях с немецким унтер-офицером, а в комнате нашел изнасилованную жену. Збышек кинулся вслед за унтером и настиг его в глухом переулке.
— Я убил его как бешеную собаку... Когда вернулся домой, Зоси уже не было в живых, она повесилась... С того дня жизнь у меня пошла наперекос. Плохо спал, появилась трясучка в руках, ножницы не слушались. Ловил себя на мысли, что нужно не брить, а перерезать горло гитлеровцам. Не помню как, быть может нечаянно, порезал штурмфюреру висок. За это очутился в концлагере. Сбежал, поймали. Но судьба смилостивилась, если это можно назвать милостью: меня не расстреляли, а отправили в какую-то тюремную больницу под Гладбахом, там я стал подопытным животным... Остался без глаза, и снова концлагерь...
Пока Збышек все это рассказывал, Балю ерзал на колоде и вдруг не выдержал:
— Мне пора идти, а мы не обсудили подробности. Куда я, например, обязан явиться.
— Не злись, Франсуа, — тихо откликнулся Ксешинский. — Мы с мсье Щербаком почти земляки...
Антон не дал Балю координаты партизанской базы. Такова была установка Дюрера. Местом встречи определили заброшенный карьер неподалеку от Шанкса...
Сейчас, торопясь за проворным Фернаном, Щербак жалел, что так и не расспросил Ксешинского о Франсуа Балю. Что за человек? Не скрывается ли подвох за его подчеркнутой отчужденностью?..
Путникам открылась низина, окутанная сизой вечерней мглой. Стремительный Урт бился в подножие подмытого утеса и круто сворачивал вправо, ноги улавливали глухую подземную дрожь. Впереди сиял мост, освещенный огнями.
— Вот мы и дома, — облегченно вздохнул Фернан.
И именно в эту минуту из темноты по ту сторону реки на мост вышли немцы. Застучали сапоги, свет фонаря выхватил черные мундиры, заиграл на стволах автоматов.
— Проклятье! — прошептал Фернан. — Еще мгновение — и мы оба влипли!
Чтобы оказаться на виду, им оставалось спрыгнуть с уступа в осыпь щебня под скалою.
Сапоги стучали все громче, доносились приглушенные команды.
— Эсэсовцы, растак их... — зло выругался Щербак. — У меня с ними давние счеты. Что будем делать?
— Перемахнем на лодке, — сказал Фернан. — Пошли. Луна всходит.
На одной из террас они присели передохнуть, и тут Щербак похолодел.
— Комиссар!
— Что комиссар?
— Он же пошел в Аукс-Тур! Слышишь? В Аукс-Тур! И возвращаться будет через каменоломню, понимаешь?
— Да нет, едва ли. Ведь ему ближе... — начал было Фернан и замолк.
Бывают мгновения, когда слова излишни. Не сговариваясь, они побежали на другую сторону увала. Скатились в овраг, надеясь, что он выведет их снова в долину.
Они опоздали.
Когда скалы расступились и глазам открылась голубая в лунном свете дорога на каменоломню, в противоположной стороне, у моста, ночную тишину разорвал выстрел. Затем еще раз. В ответ сердито, как собака на привязи, зарычал автомат.
Антон бежал, оставив далеко позади Фернана, будто и не было долгого перехода через горы, не отекли сбитые до крови ноги, только в груди его как поселился холодок, так и не исчезал.
Припадая на левую ногу, от моста пятился комиссар, а вслед ему захлебывались автоматы. Кардашов отстреливался из пистолета и бежал ярко освещенной лунным светом дорогой, намереваясь, видимо, укрыться в каменоломне.
«Ему бы под скалы, в тень...» — успел подумать Щербак, прежде чем увидел, как комиссар вдруг покачнулся.
Кардашов падал долго, шаг за шагом все ниже склоняясь к земле...
Над вершинами От-Фаня в реденьких чистых облаках купалась полная луна. За крутым берегом шумели невидимые воды Урта.
Два гитлеровца стояли над телом комиссара, дымили сигаретами.
— Надо было брать живым. Достанется нам теперь от штурмфюрера.
— Зато мы живы. Тебя это не устраивает?
— Доложишь штурмфюреру. Он обожает остроумных мужчин.
— Ты старший, тебе и докладывать.
— Эй, что там у вас? Оглохли, что ли?
— Айн момент, герр штурмфюрер! На волка грешили, а овцу пастух съел!
Это были последние слова гитлеровца.
«Шмайсеры» ударили почти в упор...
Щербак взвалил на плечи тело комиссара, прохрипел:
— Прикрой меня, Фернан... Да прихвати автоматы...
Так они и отходили — Щербак нес тело Кардашова, а Фернан, перебегая с места на место, посылал короткие очереди в мелькающие тени фашистов.
Перед глазами Антона роились черные мухи, одна из них кольнула его в бедро. Он скрипнул зубами от боли, а мухи продолжали роиться, плыть, и вместе с ними плыл голубой свет, густой, хоть черпай его пригоршнями.
До оврага было метров триста, но когда открылась наконец его черная пасть, прошла, наверное, целая вечность...
