Рука Егора тянется, чтобы снять фуражку, но ее нет, и пальцы теребят чуб.
Я хочу сказать, что меня мучит чувство вины, ведь если бы я вспомнил раньше... Но Егор останавливает меня жестом:
— Пушку куда спрятал?
Одной рукой он вытаскивает автомат из-под матраца, другую подставляет мне. Пищат, как всполошенные мыши, ступеньки. Внизу стоит Эжени. На ней то же черное платье, на плечах платок. Она придерживает его за концы на груди.
— Гран мерси, — выдавливаю я из себя. — О ревуар![27]
Что-то живое, теплое мелькнуло в ее глазах. А может, мне только показалось?
...Качаются носилки, подмаргивают звезды.
Егор идет впереди, мне его не видно, я вижу только длиннорукого Мишустина. Он тяжело сопит на подъемах, что-то бормочет себе под нос. За эту привычку — разговаривать с собой — его не раз донимал остроязыкий Савдунин. В армии Мишустин был санитаром.
— Вот и пригодилась твоя профессия, Иван Семенович, — говорю я.
— Такое дело, — вздыхает он. — Такое дело. Наносился я вашего брата и туда и назад...
Я хочу спросить его, куда это — назад, но Егор сердито шипит:
— Отставить разговоры!
Мишустин втягивает голову в плечи, а я начинаю думать о тебе, мама.
Вижу наш дом на косогоре, белый, будто освещенный солнцем, зеленые наличники на окнах, крышу из красной черепицы, а на ней голубей, множество голубей. Пробую представить твое лицо, но оно расплывается...
Не меня несут, несу я Николая...
«Потерпи, — говорю я, — скоро будем дома. Я угощу тебя вишнями, которых ты сроду не ел».
«А ты не бросишь меня?»
«Ты что, Коля. Разве друзей в беде оставляют? А как бы я в глаза посмотрел?»
«Кому?»
«Земле нашей отчей, кому же еще?»
«Разве у нее есть глаза?»
«Конечно, есть. Она везде нас видит. И здесь, на чужбине. Каждый наш шаг».
«Это хорошо... Но почему ты остановился? Ведь так мы никогда не дойдем. Антон, Антон...»
Я стону и просыпаюсь.
— Больно? — спрашивает Егор. — Потерпи, братишка, ничего не попишешь...
— Такое дело, — говорит Мишустин. Его одутловатые щеки лоснятся от пота.
Не могу понять, почему Мишустин напоминает мне старшину Чижова. Ведь лицом они совсем не схожи...
Июль сорок третьего выдался на редкость жарким.
Хлеб в карачаевских степях созрел непривычно рано.
Андрей Иванович Цыганков исхудал, лицо у него совсем черное. В напрасных хлопотах, выпрашивая на уборку еще один комбайн, еще косилку, обивал он пороги в МТС, дошел до того, что посулил директору меда с колхозной пасеки.
Директор МТС страдал одышкой.
— Хорошая штука мед. Давно не пробовал.
Мясистая его рука повисла над телефонной трубкой.
— Ты что надумал?
— Как что? Рассчитаться хочу. Ты меня покупаешь — я тебя продаю...
— Мог бы и прямо в морду...
— Мог. В гражданскую я так и делал. — Директор вздохнул и положил трубку. — А теперь вот подтоптался. Вредны, говорят, резкие движения и быстрая ходьба.
Цыганков выскочил из кабинета директора, понося и его и себя. Кого он искушал? Старого вояку? Собственную совесть?..
Это был не просто мед, а золотой запас.
В прошлую зиму в районе вымерзли все пасеки. А дед Панас уберег. Держал ульи у себя в избе, варил пчелам какие-то сиропы из сушки, ходил на Бугрынь выменивать у проезжих сахар.
Цыганков лично следил за выдачей ежедневной нормы меда для детсадика и никогда не забывал сделать пометку в своем блокноте: сколько и кому отпущено.
В тот день, когда он вернулся из МТС, бухгалтер Каролина Иннокентьевна намекнула ему, что мед сейчас в хорошей цене, а в колхозной кассе разгуливает ветер. Цыганков заколебался было, но, вспомнив прошедшую зиму, голодный блеск в детских глазах, накричал на бухгалтера. Воспитанная Каролина оскорбленно поджала розовые губы, она не улавливала причины председательского гнева, а Цыганков не собирался давать ей отчет. Он лишь буркнул что-то неразборчивое, то ли «будет видно», то ли «занимайтесь своим делом».
А вечером ему встретился учитель Малахов. Он опирался на неразлучную палку с набалдашником в виде медвежьей морды. Его чахоточная грудь ходила ходуном от кашля.
— Прошлый год, Семен Никитич, ты вроде бы лучше кашлял, — сказал Цыганков.
— А как же, — Малахов скривился. — Вприсядку.
— Кумыс пьешь?
— Пью, если имеется.
— В санаторий бы тебе, к морю...
— Ага, в Ялту. Путевку дашь?
— Дам. Как только вышибут гитлеровцев из Крыма, поедешь.
— Нужно дожить.
— Доживешь! Детей учить кто будет?
— Детей... — лицо Малахова засветилось. — А знаешь, они отряд организовали. Имени Гавроша... Ясное дело, не патроны собирают — лекарственные травы, всякие там бессмертники. Копну целую натаскали. Отвезти бы ее, а, Андрей Иванович?
Малахов перестал кашлять, старательно протер платком запотевшие стекла очков, подслеповато жмурился от солнца. Без очков он стал похож на ребенка: усохший, небольшого роста, с наивными, узковатыми глазами.
— Отвезем, — сказал Цыганков. — Непременно. Позвоню в район, расспрошу, кто этим делом ведает, и отвезем.
— Вот и хорошо, — обрадовался Малахов.
