— Мой старшина Уразбеков когда-то говорил: рюкзак полный — курсак пустой, курсак полный — рюкзак пустой. У меня, Антон, сейчас кругом пустота. Одна кишка другой фигу показывает.
— Где Довбыш? — перебил его Щербак.
— Шурует в блокгаузе. В каждую амбразуру по гранате и — будьте счастливы на том свете. Шестеро наповал. С нашей стороны пока без потерь. Довбыша, правда, чуток зацепило...
— Чуток?
— Ну да, самую малость...
— Не темни, Андрей!
— А я и не темню, с чего ты взял? Навылет в плечо, но ведь для нашего матроса это сам знаешь...
— Говоришь, и сейчас шурует!
— Ага!
— А я здесь маху дал. Такую птицу упустил... — Щербак со злостью сплюнул. — И сигареты где-то потерял. Дай... Понимаешь, оказывается, тут сам Энке был. К сожалению, я узнал слишком поздно. Удрал, сволочь!
— Ну, и черт с ним! Попадется в другом месте. Зато трофеи какие! Два пулемета, представляешь? И патронов куча. Жаль, мин нет...
— В горы, всё в горы! И как можно скорее! Этот Энке не простит нам своего позора. Очухается и так попрет...
— Пусть сначала очухается, — засмеялся Савдунин. — Наперчили ему одно место... Долго будет бежать. Слушай, Антон, а почему это пульсойеряне, или как их там, будто вымерли? Никто и носа из хаты не показывает.
— А ты рассчитывал, что они «ура!» кричать будут? — хмыкнул Щербак. — Рано, друже, рано аплодисменты ждать! Мы нашумели и ушли, а им жить под фашистом еще долго... С нас невелик спрос, а любого свидетеля — к стенке!
— Доживем до полной победы, Антон?
— Доживем. Если живы будем.
Капитан Лигостов, с которым судьба свела меня в сорок первом под Балтою, говорил так: «Идешь в атаку — забудь про все, думай только об одном: как пересилить врага. Пуля липнет к раззявам, стоит замешкаться на секунду — она и ужалит».
Сколько раз я убеждался в правоте его слов, когда в бою припекало... О самом дорогом забываешь в минуту смертельной опасности, сам превращаешься в клубок нервов, в закрученную до предела пружину, которая словно сама чувствует, когда ей еще больше сжаться, а когда распрямиться в решительном броске.
Так было и на этот раз. Я вел своих ребят в атаку и прислушивался к грохоту пулеметов и взрывам гранат на другом берегу Урта, целился в черные фигуры эсэсовцев за пристанционными строениями и мысленно торопил Савдунина. Ничего, кроме огня, напряжения нервов да еще опасения прозевать что-нибудь важное для данного момента, что могло бы изменить ситуацию, для меня не существовало.
Но вот стрельба утихла, враг отступил, оставив на поле боя трупы своих солдат и подорванный Збышеком Ксешинским бронетранспортер. С южной окраины станции возвращались, прекратив преследование врага, партизаны; кто-то прихрамывал, опираясь на плечо товарища, кто-то размахивал руками, вспоминая, как он сцепился врукопашную с ротенфюрером, который выпрыгнул в окно прямо ему на голову.
— И на хрена им столько фюреров? — удивлялся партизан, то обер, то какой-то шар... Запутаться можно. Интересно, как они сами их различают?
— Да твой ротенфюрер всего-навсего старший ефрейтор. Ха-ха-ха...
— Ну да! А я-то думал... Чего ржешь? Все равно — фюрер! Адольф тоже ведь ходил в таком звании.
Меня мучила какая-то мысль, что-то очень важное вертелось в голове, но я никак не мог понять, что именно, и вдруг... Эжени! Она же так близко — каких-нибудь пять минут, если рвануть напрямик, через колею...
«Здравствуй, Женя! Ты не испугалась, когда мы тут подняли стрельбу?»
«Я знала, что это ты. И то, что ты придешь, знала».
«Выходит, старый Рошар не забрал тебя с собою?»
«Но ведь тогда ты... ты был бы далеко».
«Значит, ты думала обо мне? Это правда?.. Женя, скажи, ты в самом деле думала обо мне?..»
Этого разговора не было. И не могло быть. Я не имел права покидать отряд, как не имел права подвергать Эжени опасности. Поэтому-то я одновременно вел два разговора: один реальный, с Андреем Савдуниным, а другой мысленный, с нею. Слова брались откуда-то сами, пожалуй, из моей мечты, а если бы кто-нибудь спросил, есть ли у меня право так разговаривать с женой погибшего друга, я не знал бы, что на это ответить.
С вокзала прибежал Иван Шульга:
— Товарищ лейтенант! Звонит комендант станции Эсню.
— Что он хочет?
— Не знаю. Ругается...
— Пошли его ко всем чертям.
— Я не умею по-ихнему...
— А ты пошли по-нашему, он поймет.
— Есть послать по-нашему! — весело козырнул Шульга. — А можно, я чуток добавлю и от себя?
— Можно, Ваня! На полную катушку! Только не очень задерживайся.
Шульга убежал. Пусть потешит душу, не часто выпадает возможность сказать фашистскому ублюдку все, что ты о нем думаешь.
Захватив трофеи, мы покинули станцию. Внизу, в долине, дымился, дотлевая, эшелон, вокруг него сгущалась предрассветная темень.
«Прощай, Женя».
«Прощай, Антуан».
«Я еще приду к тебе. Приду за тобой».
«Что означает «за тобой»?»
«То же самое, что означало испокон веков».
«И уже не оставишь меня одну?»
«Никогда».
«Но ведь твой дом там, а мой здесь».
«Мы поедем на Украину. Ты и я. И твои дети. Наши сыновья».
«А что скажет твоя мать?»
«Она скажет: «Здравствуй, доченька!»
«Ты уверен, что она скажет так?»
