«Именно так. Мать все поймет. Наша мать. У нее ласковое сердце».
— Товарищ лейтенант!
«Ты никогда так не называла меня».
— Товарищ лейтенант! На берегу тихо. Лодки готовы.
— А-а, это ты, Ваня? Откуда ты взялся?
— Вы же сами посылали.
— Ах да, верно, посылал. Значит, готовы, говоришь? Савдунин!
— Я!
— В первую очередь раненых и трофеи.
— Слушаюсь.
— Ксешинский!
— Я!
— Шесть бойцов в группу прикрытия. Выполняйте.
Над Уртом, над всей долиной, что изгибалась здесь, как дуга исполинского лука, холодной утренней моросью высевался туман.
Светало.
— А у меня радость, — Антонина всхлипнула. — Иван письмо прислал. Как дальше у нас пойдет — н‑не знаю... Хотя бы одно слово о прощении — и сразу камень с души... А он все про танки да про товарищей...
— Значит, не пришло еще к нему это слово, потерпи.
— Да уж потерплю, все вытерплю!
На уставшем лице Антонины болезненно блестели глаза, запавшие щеки занялись румянцем. Цветастое платье, то самое, в котором она приехала из Кустаная, висело на ней, будто с чужих плеч.
— Наголодалась без меня?
— Не до еды...
— Ну и дура... Ключицы вон повылазили. К приезду Ивана из тебя весь дух вылетит.
Как привезла ее Надежда из степи, трое суток ни на шаг не отходила. Ножом разжимала сцепленные зубы, поила бульоном, пичкала порошками. Приезжал из Джагытар доктор, сухощавый старичок, известный на всю область тем, что в шестнадцатом году был в отряде знаменитого тургайского сокола Амангельды Иманова.
— Эта женщина хочет умереть, — сказал он, покачав головой.
Но Антонина не умерла, возможно благодаря стараниям Надежды Щербак. На четвертый день она открыла наконец глаза.
— Зачем... спасли?
Долго еще Надежда боялась оставить Антонину одну, уходя из дома, запирала ее на ключ, пока однажды Антонина, потупив голову, не сказала:
— Не бойтесь... Не пойду я больше топиться... Страшно.
К Надежде привязалась, будто к матери. Не благодарила, не извинялась, но ловила каждое ее слово, ибо были те слова испытанные болями сердца, простые, врачующие.
— Пропаду я здесь без вас, — сказала она с грустью.
— Думай об Иване. Жди его, жди... Это большое счастье — ждать.
— Когда уезжаете?
— Завтра. С делами уже управилась... Слышала — Мелитополь взяли наши? А это же рукою подать к моим Сивачам.
Надежда не раз любовалась гусями, летящими высоко в небе. Через горы и долины в синюю даль, в края теплые... А может, и через фронт летят, им что. «Гуси, гуси, гусенята, вiзьмiть мене на крилята...» Славная детская песенка. А гуси летели и летели над Карачаевкой и, должно быть, над Сивачами. Падало на землю, будто пожелтевшие листья с тополей, их прощальное «кур-лы».
Надежда пошла к Махтею попросить, чтобы отковал железную розу.
— Еду домой. А там могилка Корнея... Вы же знаете.
— Ну вот, не хватало мне еще и на Украине кладбищенской славы.
Но все же принес старик розу. Была она из двух бутонов: один — полураскрытый, другой — еще в завязи, а на черенке и листья, и колючки — ну, прямо тебе живая, настоящая!
— Вот... Себе ковал.
— Себе? Неужели и вы о смерти думаете?
Махтей подергал черную бороду, сердито кашлянул.
— А кто же о ней не думает? Только не из боязни все это. Не смерть страшна — думы о ней. А так — все по природе: и жизнь, и смерть.
...День выдался солнечный, хотя и холодный. Антонина пекла хлеб. В хате от пышущей жаром печи было душно.
И хотя на проводы пришло немного людей — Махтей с бабкой Ивгой, Стефка с мужем и Цыганков, — стол все же пришлось выдвигать из красного угла на середину избы.
Надежда — в сиреневом платье с короткими рукавами, в шелковой косынке, — выпив рюмку вина, раскраснелась.
Махтей водил по сторонам синими белками глазищ, гудел:
— Эх, Егоровна! И куда только мужики смотрят?! Не будь со мной рядом моей верной бабы-яги, не отпустил бы я тебя из Карачаевки, ни за что бы такую птаху из клетки не выпустил.
Махтеиха возмущенно замахала руками.
— Цыц, дед. Не то — бороду повыдергиваю!
— Да какой же я дед! — зашелся смехом Махтей. — Я около дед. Разве в бороду уходит мужская сила?..
— Тьфу на тебя! — уже совсем озлясь, расходилась старая Ивга. Ее полные щеки округлились, будто дыни. — Куда конь с копытом, туда и рак с клешней.
Надежда от этих слов смутилась и тайком посмотрела на Цыганкова. Тот сосредоточенно ковырялся вилкой в тарелке с квашеной капустой.
Выручил Станислав. Он извлек из кармана сопилку, подморгнул Стефке.
Голос у Стефки не бог весть какой, но когда он слился с нежной трелью дудочки, в хате сразу стало тихо, Махтей и тот склонил на грудь лохматую голову, заслушался. Он пыжился даже подпеть, но бабка Ивка, еще не остыв от перепалки, опять шумнула:
— Только тебя здесь и не хватало!
Так и сидели под песней, пока Юрась не подогнал к калитке подводу.
