тут работает? – спросил я.
Но Фауст зашагал дальше меж затененных станков.
– Вот, – сказал он. – Ты же это хотел посмотреть?
Я подошел к верстаку. Конторский линолеум поблескивал свинцовой стружкой.
– Вон. – Фауст желтым указательным ногтем ткнул в печатную форму.
Серым на сером там выступало:
– Но?..
– Это ж ты, нет? – Его кудахтанье отдалось эхом в потолочных трубах.
– Но я не
– Может, угадал.
– Но я не
– У них еще некрологи должны быть заранее, на всех знаменитых, которые тут могут помереть.
– Так. Валим, – сказал я. – Пошли отсюда.
– Ты меня все донимал, чтоб я показал, где печатали…
Я отошел от верстака.
– Я что-то не вижу тут бумажных рулонов. Станки не работают. Ты что хочешь сказать – вот здесь каждый день печатают газету на тридцать шесть полос?
Но Фауст уже удалялся, по-прежнему кудахча; седые волосы – бакенбарды, борода и на затылке – заслоняли блеск цепи.
– Жуакин? – позвал я. – Жуакин, а когда ее печатают-то? Сюда, по-моему, люди перестали заходить еще до
пошел по Бродвею. Дым совсем трындец – накатывал из переулков, драными многослойными пеленами занавешивал улицы. В одном квартале зашторивал фасад восьми(я посчитал)этажного здания, сочился из битых окон, водопадом обрушивался на улицу, громоздился курганом и оползал.
В одном месте кусок мостовой покрыли железными плитами (кто-то не доделал ремонт), и они загрохотали под ногами. Спустя еще полчаса здания выросли, улица раздалась, а небо посерело и пошло полосами, как побитый временем холст, как посеребренный бархат.
На широких ступенях черно-стеклянного конторского корпуса – фонтан. Я подошел посмотреть: влажные пятна цвета на пыльной мозаике дна; пентаграмму патрубков в бетонном шаре окаймляла ржавчина; я перелез через ограждение и заглянул туда, где, по моим догадкам, прежде что-то росло, – культи засохших стеблей в пепельной земле; колечки от банок из-под пива и газировки. Один раз босой ногой наступил в мокрое пятно желто-зеленой мозаичной плитки; поднял ногу, оставив меловой след.
Из-за угла вывернул автобус. На сей раз не напугал. Я перепрыгнул ограждение фонтана и кинулся вниз по ступеням.
Двери хлоп-шлепнули, не успел автобус затормозить.
– Эй, – окликнул я. – Вы далеко по Бродвею доезжаете?
Ему кажется, что опыт, обломками прослаивающий страницы / лепестки «Орхидей», подарил ему на прощание идеальный голос, которым не сказать ничего; и ничего скучнее вообразить нельзя. (Чтобы это предложение представлялось осмысленным, оно должно быть предельно уродливо. А оно не уродливо – не вполне. Так что задачи не выполняет.)
Знаете, какое лицо бывает у человека, если пробудить его от глубокого сна чем-нибудь серьезным – пожаром там или смертью? (Плюгавый лысый черный с глазами как устрицы, одержимый, таскает свой автобус отсюда туда.)
– А вам далеко?
Я ему ответил:
– Довольно далеко.
Пока он прикидывал, далеко ли это, я сел в автобус. Затем мы оба вспомнили, как я ехал в этом автобусе последний раз; я не понял, от этого ли воспоминания он слегка втянул голову в воротник цвета хаки. Но точно говорю: мы оба думали об этом. Еще я думал: других пассажиров в автобусе нет.
Он закрыл двери.
Я сел у него за спиной и посмотрел в широкое лобовое стекло, как мы колтыхаемся по улице.
Обернулся на шум.
Все рекламные площади заполонены плакатами или фрагментами плакатов с Джорджем. Над окном сверху вниз смотрело его лицо; а вон его колени. На длинной наклейке над дверью – его левая нога, от ступни до середины бедра, горизонтально. На трети изображений – паховая область.
Снова шум; я встал и, перехватывая руками, поручень за поручнем, пошел по проходу. Старик – притворявшийся спящим – сполз по заднему сиденью так низко, что я разглядел его, лишь миновав вторую дверь. Один буро-костяной глаз открылся над потрепанным воротником, косо перечеркнувшим черную складку уха. Старик опять закрыл глаз, отвернулся и опять испустил этот придушенный стон – звук, в котором я до того подозревал натугу и ропот двигателя.
Я сел, босую ногу поставив на теплый кожух колеса, а сапог – на перекладину под сиденьем впереди. Дым льнул к стеклу густой жижей; по окну змеились ручейки. А в мыслях (мысли замысловаты): жизнь – дым; ясные полосы, что вторгаются в него и им же стираются, – стихи, преступления, оргазмы; переносил эту аналогию на все до единого сотрясения и скачки автобуса, на рябь по стеклу, заметил даже, что в окна через проход видны кое-какие дома.
