Гостям Пётр Никанорович всегда был рад, особенно со Смоленщины. Ни у Ивана, ни у Ольги, ни у Яши, имевших отдельные квартиры, родственники не хотели останавливаться – ехали к Петру, несмотря на нашу стеснённость в жилплощади (на пятерых комната в коммуналке чуть меньше 14 м²). Спать гостям приходилось на полу, бывало, что и по три человека. Я совсем не помню, чтобы нам это докучало – всё и всегда в таких случаях было легко и в удовольствие. А мама по этому поводу говорила:
– Если бы мне в войну отказывали в ночлеге и хлебе, я б с Серёнькой до Москвы не добралась.
Приезжал Иван Наумович Петраков. И только присядет с дороги, как сразу:
– А принеси-ка, Серёжа, мне кружку московской водопроводной воды. – Я мигом нёс. – Какая же в Москве замечательная вода!
Он выпивал воду, смотрел на меня и улыбался. Очень добрая улыбка была у дяди Вани (как я его звал). А мама рассказывала, что, будучи командиром партизанского отряда, иногда он сам лично расстреливал предателей – полицаев и продажных старост.
Иван Наумович увидел среди моих школьных книжек учебник немецкого. Взял его, полистал, спросил:
– Учишь?
– Учу.
– Можешь что-нибудь сказать по-немецки?
– Ein, zwei, drei, vier.
Alles. Alles, lernen wir.
– А ещё?
– Gutenmorgen, gutentag…
Иван Наумович, улыбнувшись, добавил:
– Хлоп по морде вот так-так…
Я знал ещё одну подобную шутку, но весьма озорную, поэтому решил промолчать. Это мы с одноклассниками, человек по шесть-семь в колонну, ходили по Арбату и вместо пионерской речовки горланили:
Иван Наумович бывал у нас ежегодно проездом через Москву в Минводы. Также и Егор корнеевский каждый год останавливался у нас, привозя в столицу сало на продажу, которое было у него упаковано в два самодельных чемодана-ящика. Вырученные деньги шли на уплату налогов на продукцию со всего его крестьянского хозяйства. Приезжали, то вместе, то порознь, Ваня из Красного и Валя из Хонюков – партизанские мамины приятели. Оба были охотниками, пополняли у отца запасы пороха и дроби.
Дядя Вася Тужиков!.. В валенках, ватных штанах с оттопыренной задницей, в шапке из коровьей кожи, обшитой заячьим мехом. Он выходил покурить на кухню, марку держал – не махоркой, «Казбеком» затягивался. Тётя Груша, бывало, к нему с досужим разговором липла:
– Как там в деревне?
– А по какому вопросу? – с многозначительной интонацией парировал дядя Вася.
Грак приезжал в Москву, зубы вставлял после того, как уж последних лишился и половину звуков не выговаривал.
– А-а-х!.. Мохва… Мохва… Хоова бохит… У кахэ захов… покухать… А там хтоя кухают… Хто я? Хобака хто ли, хтоба хтоя кухать?
У дворовых мальчишек новое поветрие – игра чеканка, которая называлась так из-за особой биты. Чтобы эту битку сделать, несколько монет крепко-накрепко завязывали в 3–4 слоя ткани. Узел с монетами был центром, и от него на расстоянии 15 см тряпицу обрезали по кругу, а затем нарезали бахромой. Смысл игры состоял в том, чтобы подбить подброшенную вверх биту ногой как можно большее количество раз, не давая ей упасть на землю.
Кто-то заикнулся, что самая лучшая чеканка получается из заячьего хвоста. Как раздобыть? Для меня это был только вопрос времени! Вскоре отец принёс с охоты подстреленного зайца, и вот у меня в руках красивый пушистый хвост! Из свинцовой оболочки кабеля я отбил грузило, ловко вмонтировал его в шкурку, закрепил и опробовал. Получилось раз двадцать подбить чеканку. Как она летала! Как опускалась! Она такая красивая была, что прямо Сталину в подарок годилась!
Королём я пошёл в соседний подъезд – главные соревнования проходили там. Ребята обомлели, увидев мою чеканку, дули на неё, гладили, перекидывали с руки на руку… И пошло! Играли до посинения, до боли в паху. Некоторые игроки в один заход подбивали биту до ста раз.
Мне посыпались заказы – все хотели иметь такую чеканку. Ни один заячий хвост в ту зиму не пропал. В обмен на желанную биту мне предлагали кто перочинный ножик, кто стекло увеличительное. Самописка, оловянные солдатики, рогатка – чем я только не обзавёлся! Колька Николаев принёс медаль «В память 800-летия Москвы», но я не взял её, а просто подарил ему чеканку.
