В праздник 7 Ноября нас принимали в пионеры. Торжественная, если не сказать сакральная, атмосфера. Мы – в белых рубашках, наглаженных чёрных брюках, начищенных ботинках и с причёсанными чёлками. Старшеклассники повязали нам на шею красные галстуки, прикрепили на грудь пионерские значки. Вышла старшая пионервожатая и пропищала, чтоб мы были готовы, и мы, подняв согнутую в локте правую руку над головой (этот жест назывался пионерским салютом), дружно отчеканили: «Всегда готовы!» – торжественно поклялись быть верными делу Ленина и Сталина.
Перед Новым годом Зинка Набатова вышла замуж и переехала. Муж её Рэм был замечательным человеком – очень добрым. Голос у него был тихий, и он так спокойно, по-дружески беседовал со мной, с Зинкиным братом Вовкой, с соседкой Люськой. Рэмом его назвали в честь революции, Энгельса и Маркса.
Марксизм-ленинизм-сталинизм был уже у нас в крови, хотя вряд ли мои знакомые по квартире, двору читали труды классиков этих «измов». Но чтоб мы не сбились с жизненной дороги, нас поддерживали, подбодряли лившиеся из радио с утра до вечера слова: «С песнями борясь и побеждая, наш народ за Сталиным идёт».
За Сталиным… 1953 год, ОН умер… Несколько сотен людей погибли в давке во время прощания с телом великого вождя всего советского народа. В этой давильне оказался и я, двенадцатилетний мальчишка, но Господь помиловал. Вряд ли кто-то мог тогда предположить, что эта вторая Ходынка станет искрой, от которой возгорится бикфордов шнур длиною почти в сорок лет – и взлетит на воздух, и осядет пеплом сталинская империя, именуемая большинством из нас великой державой.
Второго марта по радио объявили, что здоровье вождя пошатнулось и что жизнь его под угрозой. Всё стихло, замерло. Неграмотная наша баба Таня, которая к этому времени стала плохо видеть, попросила отвести её в церковь – хотела помолиться за здоровье Сталина.
Шестого марта в актовом зале школы собрали всех учащихся, директор школы Эльманович и все учителя вышли и встали перед нами. Эльманович сделала шаг вперёд, долго молчала… Наступила гробовая тишина. Из её глаз полились слёзы, она не вытирала их.
– Наш советский народ… всё прогрессивное человечество… – негромко, с трудом говорила она, – понесли тяжелейшую, невосполнимую утрату… Перестало биться сердце, – тут у неё хлынули слёзы, – самого дорогого, самого любимого человека… – и потом ещё: – …Вождя, учителя, знаменосца…
«Как же мы будем дальше жить?» – задумывались взрослые. Мы, ребятня, заглядывали им в глаза с немым вопросом: «Что будет?» Что дальше, с кем дальше? – Взрослые отводили взгляд. Как же так? Как же так?! СТАЛИН – он же «нашей юности полёт»… А если война? Ведь СТАЛИН – «наша слава боевая». И с утра до вечера грустная музыка и тяжёлый голос Левитана.
Вечером шестого марта объявили, что для прощания открыт доступ к телу Сталина в Колонном зале Дома Союзов. Я решил обязательно пойти туда и попрощаться со Сталиным.
Ни через Арбатскую площадь, ни через улицу Воровского[10], ни через Герцена[11] пройти не удалось – всё перекрыто: грузовики, автомобили, цепи солдат, милицейские патрули. На площади Маяковского и на улице Горького[12] ещё и наряды конной милиции. И дальше – всё так же. Уже за Самотёкой увидел я небольшой переулок, перед которым всего лишь трое-четверо дежурных. Человек двадцать или чуть больше хотели пройти там, и милиционер хриплым голосом объяснял, почему здесь нельзя и где можно, но люди теснились, толкались, напирали… Двое из авангарда рванули в переулок – милиционеры за ними. И тут понеслись все, ну и я с ними. Гнал во весь опор, как во время тренировок на «Динамо». Бежавшие впереди знали дорогу, и мы ловко петляли вправо-влево, влево-вправо. Мы выскочили на перпендикулярную направлению нашего бега улицу, которая имела крутой спуск – там внизу перед кордоном скопилась толпища. Мы двинулись вниз и вдруг услышали, как с другого конца, сверху, на нас надвигается лавина народу – плотный поток во всю ширину этой словно накренившейся над бездной улицы.
Тёмная, тяжёлая масса стремительно катилась с горы… Как назло, ни подъезда, ни подворотни… сейчас меня размажут по стенке… Вдруг увидел водосточную трубу и прыгнул на неё вмиг – одна нога на креплении к стене, другая в воздухе. Достал рукой до следующего крепления, подтянулся, встал в оконном проёме первого этажа. И сразу прямо подо мной – чудовищные, душераздирающие крики и гаснущие стоны раздавленных, затоптанных людей. Эти вопли как будто заводили бывших ещё за кордоном, и вот с рёвом и свистом его смели. Почуяв смерть, ад надвигался со скоростью звука несущихся тел. Неистовая толпа мчалась в сторону Трубной площади, там погибли сотни людей. Меня колотило… Как только лавина схлынула, спрыгнул на тротуар и помчался прочь от этого ужаса. Прошло шестьдесят с лишним лет, и до сих пор при виде толпы у меня холодеет под ложечкой…
