– Это подарок тебе, – сказала Маргаритка и протянула мне ещё «Кондуит и Швамбранию», – эту тоже дарю. Эта книжка для мальчишек.
Проглотив «Кондуит», решил преподнести Маргаритке небольшую коллекцию марок – там, в этой книжке, горничная марки собирала. На альбомный лист наклеил клеммташи из папиросной бумаги и вложил по одной марке из разных стран. Сверху бирюзовым карандашом написал: «Марки – не игрушки, Маргаритке от Марфушки. Передал Серёжа, у Серёжи рожа», – и рядом нарисовал рожицу: «точка, точка, два крючочка, носик, ротик, оборотик» (получился смайлик).
– Это тебе привет от горничной из «Кондуита», – протянул я подарок Маргаритке. Наконец, она улыбнулась.
Пошли разговоры о врачах-вредителях, я мало что в них понимал, но получалось, что многие врачи людей не лечат, а калечат. А шёпотом, по секрету, добавляли, что врачи эти – евреи… Что-то нехорошее повисло среди людей, какая-то тухлятина. Вокруг затихло всё, как перед грозой.
Половину лета пропадал на «Динамо». Тренер по лёгкой атлетике (охотник, состоял в секции у отца) позвал меня позаниматься. Ребята, которыми он руководил, были постарше меня, поэтому сначала я больше присматривался к ним, чем сам что-то делал. Постепенно втянулся, начал бегать. Тренер сказал отцу, что из меня мог бы получиться неплохой бегун на длинные дистанции. Я отмахивал по двадцать с половиной кругов по стадиону (это 5 км), тренер был доволен моими результатами. Но что-то не пошло у меня с этим бегом… Бегу, а куда бегу? Как белка в колесе – в голове пустота… Скучно стало, и я оставил «беготню».
Вторую половину лета гостили у Ивана Наумовича Петракова, занимавшего пост секретаря райкома, в Кардымове. Он пригласил к себе всю нашу семью и устроил нас в небольшом амбаре. По выходным Иван Наумович и отец охотились, меня с собой брали – если подстреленная утка на воду падала, то я вплавь бросался за ней (собаки-то у наших охотников не было).
Хорошая библиотека была у Петракова, много захватывающих книг прочёл – от «Робинзона» до «Острова сокровищ». Застрял – не раз перечитывал страницы из «Детства» Льва Толстого. Как мне нравился Карл Иванович! Такой живой… Когда читал, казалось, что слышу его голос.
В конце августа вернулись в Москву. Было ещё тепло, и дворовые ребята ходили за Смоленский метромост купаться. Я – с ними, плавал чуть ли не под метромостом. Маргаритка опять уехала в Одессу. Ленка за лето сильно изменилась – повзрослела, стала очень красивой. Мы, ровесники, её уже совсем не интересовали, по чердакам она с нами больше не шастала.
В нашей квартире стало на два человека меньше: умер муж тётки Груши – дядя Володя, а Люськин отец ушёл из семьи. Вовка Набатов получил паспорт, мог теперь ходить в кино на последние сеансы и смотреть фильмы «детям до 16». Люська с Лёлькой крутили патефон и учились танцевать в паре друг с дружкой.
Я зачастил на мидовскую помойку, взяв курс не на количество, а на качество «ископаемого» материала. Дома нашёл подходящее место для хранения – антресоль. Со стороны комнаты она была прикрыта картиной «Зимняя охота на медведя», написанной маслом по фанере. Я вставал на спинку кровати, потом взбирался на платяной шкаф и уже оттуда мог достать до антресоли, куда в коробках из-под конфет и всякой всячины я и запихивал своё богатство.
Однажды на Арбате напротив «бука» (букинистического магазина, к которому я ходил пообщаться с «филиками») увидел Лёшу, мужа громоподобной Нины. Наблюдая за ним из окна магазина, понял, что он был «топтуном» – так прозвали агентов НКВД, которые вели внешнее наблюдение. В любую погоду они стояли по обе стороны Арбата, на расстоянии метров пятидесяти друг от друга и, по большей части, поглядывали на окна верхних этажей в домах напротив. В мороз они топтались, били ногой о ногу – грелись, – отсюда и прозвище «топтуны». Охранники как из-под земли возникали часа за два до появления машины вождя и растворялись в воздухе, как только ОН проезжал.
На Арбатской площади сидевший Гоголь встал. Каждый день ОН, Сталин, видел из окна своей машины сидевшего великого русского писателя – ЕГО это не могло не раздражать. И вот встал бронзовый Гоголь – встал, потому что надпись на памятнике обязывала. Там значилось: «От Советского Правительства», а Правительством был ОН, так что читать надо было: «От Сталина Гоголю», или ещё короче: «Встать!» Даже памятник давно почившего классика стал неким манифестом советской жизни, в которой временные трудности ничто по сравнению с позитивными завоеваниями. Увы, стоящий Николай Васильевич вряд ли смог бы написать «Мёртвые души», от силы – только прочитать.
