Минуло ещё два занятия по мастерству, а наши режиссёры всё мямлили что-то невразумительное, и было заметно, что Герасимов с трудом себя сдерживает. Когда Сергей Аполлинариевич и Тамара Фёдоровна вышли, Кулиджанов нас предупредил:
«С огнём играете, ребята. Смотрите, получите клизму с битым стеклом». Неспроста он нам это сказал тогда.
И грянул гром! Придя на очередное занятие, мастер поинтересовался у курса, какие отрывки из русской классики будут поставлены. Молчание… Герасимов, поиграв желваками, перевёл разговор на другую тему. Стал рассказывать нам о пьесе «Седая девушка», которую поставил в театре им. Вахтангова, вернувшись из КНР, где снимал документальный фильм «Освобождённый Китай». Он предложил сделать отрывок из этой пьесы двум нашим студентам-монголам, ведь они ближе к Китаю, в том числе и географически. Главную женскую роль Сергей Аполлинариевич хотел доверить Жанне Болотовой. А дальше он вновь погрузился в воспоминания о великой стране, рассказывал о её истории, культуре, обычаях. Показывал, как китайцы разговаривают, как жестикулируют… И вдруг замер на полуслове…
Женьку Жарикова, который сидел напротив мастера, в двух метрах от него, одолела зевота. Она его, беднягу, так скрутила, что он никак не мог закрыть – даже не рот – зияющую пасть. Его уже и сзади толкали, но как заклинило. Герасимов встал, тихо произнёс:
– Скучно…
Тамара Фёдоровна, предчувствуя беду, робко попыталась остановить его:
– Серёжа…
Герасимов, выходя из-за стола, шёпотом выдавил:
– Молчи, Тамара…
Жариков пришёл в себя, но было поздно. Сергей Аполлинариевич отошёл в глубь аудитории, уставился в окно. Его лоб, с переходом на затылок, расколола красная полоса, выдававшая крайнее напряжение. Каким-то чужим и очень высоким голосом он, словно удары бича, обрушивал на нас каждую фразу.
– Неблагодарное поколение! Вы что же думаете, мы выиграли войну, чтобы лоботрясов растить? Ошибаетесь, и жестоко! Выгоню всех к чёртовой матери! Ноги его здесь больше не будет…
Дальше – хуже. Град словесных оплеух бомбардировал Женьку, Герасимов всё больше и больше распалялся. Стало страшно за него – казалось, что его может хватить удар. Все втянули головы в плечи и
Мастер вышел из аудитории, за ним поспешила Тамара Фёдоровна – тревожно звучал стук её каблуков. За ней двинулся откуда-то взявшийся Тавризян.
– Вот… вот… вот… – закудахтал декан.
Каблуки Тамары Фёдоровны стихли в глубине коридора – всё провалилось в мёртвую тишину. В аудитории никто не смел шелохнуться. И вдруг в открытой двери – не вертикально, а поперёк, склонившись к горизонтали, – возникла голова Сергея Аполлинариевича. «А кто придёт за него извиняться, того постигнет та же участь». Голова исчезла.
Тихо… Я отчётливо слышал, как в груди у меня бухает сердце. Женька Жариков кулём свалился со стула на пол – обморок…
Первым из оцепенения вышел Шмованов. Шёпотом, но с силой призвал:
– В медпункт его. Ребята, помогай…
Мы подхватили Женьку – губы у него были побелевшие, голова запрокинулась, глаза закатились. Несём к выходу, Шмованов уже в голос:
– Разверни его… куда ногами вперёд! Неси головой…
Медпункт в конце коридора. Вот дотащили беднягу. Дверь открылась, из медпункта вышел Герасимов (верно, валидол под язык принял). Прошёл в деканат – он напротив медпункта. Я встал у дверей, прислушался. Тавризян:
– В обморок… в обморок… в обморок…
Мирно, с сочувствием зазвучал голос Сергея Аполлинариевича:
– Военное поколение… Нервы матерей отразились на детях…
Скоро Герасимов и Макарова вышли из деканата, и я на расстоянии последовал за ними. Ни в какой ректорат они не заходили – спустились в гардероб, оделись, уехали.
Женька Жариков, белый как мел, сидел в аудитории. Я старался его успокоить, мол, к ректору Грошеву Герасимов не заходил, так что, скорее всего, пронесёт. Продолжая утешать, посоветовал Женьке пересесть – не мозолить мастеру глаза.
Жариков просто попал под горячую руку, став заложником своего расписания. Он по утрам занимался верховой ездой. А ради этого надо встать в полшестого, в шесть – в метро, в семь лошадь подседлать в Сокольниках, в спортобществе «Урожай», с семи до восьми – манеж, а к девяти примчаться (уже без лошади) на занятия в институт. Да уснул Женька, может, в третьем часу ночи… Ах, молодость!
Эта выволочка курсу, которую Жариков невольно спровоцировал, заставила нас шевелиться. Всё пришло в движение! На следующий же день после инцидента с Женькой мне посыпались предложения: Денис из «Злоумышленника» Чехова, Гринёв из «Капитанской дочки» и Альбер из «Скупого рыцаря» Пушкина. Самым любопытным было предложение от Юры Швырёва – старик Болконский из «Войны и мира» Толстого.
