Где-то в начале ноября показали отрывок из «Войны и мира». Игралось очень легко. Чётко работала вторая сигнальная система, или, проще, внутренний голос, такая форма сознания, которая контролирует действия актёра. Игралось так, будто с аппетитом уплетаю вкусную еду – всё как лакомый кусочек: и перепады настроения старого князя, и погружение в размышления, его одолевавшие. А глубокая преданность Александру Васильевичу Суворову подсказала мне возможную эксцентрическую пластику генерал-аншефа князя Болконского – он ведь мог в чём-то подражать генералиссимусу. Вспомнилось, когда Суворов взял Измаил, закукарекал петухом и крикнул: «Виктория! Норовиста баба – а опять наша!» И вот на репетициях я старался освоить петушиную манеру – подчеркнуть её в резких поворотах головы, в движениях корпуса.
Показ отрывка увенчался триумфом! Все дифирамбы Сергея Аполлинариевича в мой адрес есть в книге Н. Волянской. Меня же больше всего радовало, что Герасимов разгадал и петушиную пластику. Отрывок тут же был утверждён для показа на экзамене, а Швырёву мастер предложил пойти дальше и создать целую композицию по Лысым Горам – имению князя Николая Андреевича Болконского. Тамара Фёдоровна попросила нас не сдавать костюмы, так как в ближайшее время на курсе ожидаются гости-иностранцы и на следующем занятии было бы хорошо показать этот отрывок.
Костюмы мы не сдавали ещё в течение целых трёх семестров. Как только приезжали зарубежные гости (они были из самых разных стран), их непременно приглашали посмотреть наш отрывок из «Войны и мира». И я вновь являлся перед публикой стариком Болконским.
Позвонила Анна Гавриловна и попросила прийти в готовившийся к открытию музей А. С. Пушкина на Пречистенке[47]. Назначенный директором этого учреждения Александр Зиновьевич Крейн пригласил Анну Гавриловну вести в музее студию художественного слова. (И хорошо так вышло, что это было ей по месту жительства очень удобно, а Московский Дом пионеров переехал к тому времени на Воробьёвы горы.) Представляю, каким счастьем стало такое предложение для Анны Гавриловны – она безгранично любила великого русского поэта. Мне было поручено выучить несколько строф из «Евгения Онегина», а также прочитать на пушкинском вечере кое-что из переписки Александра Сергеевича.
Перед Новым годом ходили с Ириной в Большой, слушали «Евгения Онегина». Партию Татьяны пела Галина Вишневская. После спектакля долго гуляли по Тверской. Гуляли, гуляли, заглядывая в глаза друг другу…
1961 год. Первого января – денежная реформа. Во ВГИКе – зимняя сессия. На прогон перед экзаменом по мастерству и на сам экзамен студенты со всех факультетов просто ломились – разнесло по институту сарафанное радио о редкостных удачах в актёрских работах на курсе Герасимова. Киноведки с третьего явились чуть ли не в полном составе – красивые, элегантные, ухоженные и чопорные. Про них ещё Пушкин писал:
На этом киноведческом курсе училась племянница Тамары Фёдоровны Эмма Макарова. Поговаривали, что она симпатизирует нашему индонезийцу Шуману (эти смуглые ребята поражали воображение русских девчонок).
Сдал сессию. В начале февраля улетел в Ялту. Режиссёра Кобозева заменили на Довганя. На небольшую роль рыбака-браконьера пригласили Николая Афанасьевича Крючкова. Пуговкин мне как-то рассказал байку, как легендарный Крючков выбирает фильмы, где предлагают сниматься. Откроет сценарий, читает: «Через целину по уходящей за горизонт дороге мчалась трёхтонка. Пыль взвивалась до небес. За рулём – старый шофёр Степан. Пыль наполняла кабину, становилось трудно дышать…»
– Плохой сценарий, – откладывает его в сторону Николай Афанасьевич.
Берёт другой: «По мартеновскому цеху металлургического завода идёт старый сталевар. Прислушивается, как гудит мартеновская печь, как молодые сталевары пробивают лётку. Горячий воздух обжигает лёгкие, становится трудно дышать…»
– Очень плохой сценарий, – бракует Крючков.
В руках у него уже следующий: «В глухом местечке, на берегу водоёма браконьер Жора…»
– Хороший сценарий!
Николай Афанасьевич жил в Ялте в арендованной специально для него квартире. Совсем недавно ему исполнилось пятьдесят – юбилей. Он пригласил всех актёров к себе в гости на уху – и все, само собой, обрадовались. Неожиданно он обратился лично ко мне:
