— Не знаю, что ты имеешь в виду под словом «демагогия»!
— А то, что ты пытаешься нам внушить! Уж ты-то на моем месте, конечно, принял бы иное решение насчет этой несчастной подаренной или, если хочешь, украденной ткани. Так ведь?
— Да, именно так! — уверенно заявил Каплирж.
— Можешь нам сказать — какое же? Если это, — тут директор Ракосник позволил себе явную иронию, — если это, естественно, не великая тайна?
— Безусловно…
— Итак?..
— Ну, если ты, товарищ Ракосник, хочешь непременно знать, то я на твоем месте со всей ответственностью признал бы, что не товарищ Адамцева, товарищ Бенда, Геленка, Милош и остальные виноваты в том, что взяли кусок этой дурацкой материи, а что вся вина лежит на тебе, ибо ты весьма легкомысленно принял ворованный товар и велел товарищ Кутнаеровой его разделить между всеми. Исходя из того, что ты являешься директором школы, тебе и надлежит искать решение вопроса!
— И это все? — спросил Ян Ракосник и вымученно засмеялся. — Что скажут остальные?
Он оглядел коллектив и обнаружил, что глаза присутствующих, словно стая вспугнутых перепелок, ищут, куда бы спрятаться. Обвинения никто не поддержал, но никто и не выступил в защиту Ракосника. Впрочем, злого умысла или расчета он здесь не усматривал, скорее, это был результат шока после неожиданно нанесенного Каплиржем удара. Так по крайней мере объяснил себе упорное молчание коллектива директор Ян Ракосник.
— Ты, видимо, полагаешь, товарищ Каплирж, что я сохраню неоскверненной именно твою репутацию, если завтра встану на площади у Марианской колонны и начну кричать: «Виновен во всем только я»? — язвительно и, несомненно, не слишком дипломатично заявил он.
— Но, товарищи, — вмешался наконец в дискуссию инспектор роно Гладил и положил перед собой очки и карандаш, — мы собрались здесь не за тем, чтобы сваливать вину с одного на другого. Нам необходимо выработать твердый план, как реагировать на происшедшее перед общественностью и перед учащимися, если появится…
— Извини, товарищ инспектор, — перебил его Каплирж, — но я не какой-нибудь очковтиратель!..
Пришла очередь смутиться районному инспектору. Он нажал кнопочку своей ручки и сделал короткую пометку в блокноте. Все смотрели, как он каллиграфическим почерком дословно записывает последнее заявление Йозефа Каплиржа. Выразительно поставив точку, инспектор роно Гладил бросил на мятежного педагога уничтожающий взгляд и строго заметил, что школа не базар, а он и остальные педагоги не базарные бабы, чтобы позволить себе подобную перебранку. Каплирж ответил на его замечание загадочной усмешкой и, в свою очередь, тоже что-то записал в блокнот. Инспектор роно Гладил изрекал еще какие-то ничего не значащие слова, которые бесконечно нанизывались одно на другое так долго, что присутствующие забыли начало и это мешало им осмыслить предполагаемое окончание. Когда же конец действительно пришел, то он был ни то, ни се, как говорится, ни рыба ни мясо, инспектор просто предложил директору закрыть собрание и выразил благодарность всем присутствующим за внимание.
Расходились непривычно тихо. Некоторые обходили Каплиржа стороной, чтобы он, чего доброго, о чем-нибудь опять не заговорил. Но Каплирж, молчаливый и серьезный, поднявшись со своего места, задвинул стул под стол, сказал всем и никому «до свидания» и прошествовал через распахнутую дверь, подобный гладиатору, покидающему арену после выигранной битвы.
Губерт Влах не стал закрывать за собой дверь, полагая, что задержится в кабинете ненадолго, только сложит в портфель необходимое: учебники, тетрадь с планом и пенал, где держит остатки цветного мела, оденется и побежит на автобус. Он не слыхал, как вошла Божена Кутнаерова, и повернулся, лишь когда она спросила:
— У тебя нет сигаретки?
Губерт Влах уже тянул руку к вешалке, но теперь изменил ее направление и, расстегнув пиджак, достал пачку с оставшимися сигаретами. Божена подошла к нему ближе, подтолкнув дверь ногой, чтобы притворить, взяла сигарету в рот, ожидая, что Губерт даст ей огонька. Короткое голубоватое пламя заколебалось на зажигалке лишь после второй попытки.
— Ты что, домой не собираешься? — заметил Губерт, обратив внимание на то, что Божена Кутнаерова еще не одета и, видимо, не спешит.
Божена Кутнаерова, не обратив внимания на вопрос, прислонилась к единственному шкафу в этой тесной комнате, где, кроме шкафа, стояли вешалка и видавший виды письменный стол, и, согнув руку с сигаретой в локте, спросила:
— Ну что ты на все это скажешь?
Губерт Влах понял, что речь идет о сцене, свидетелями которой они только что были.
— Не знаю… — ответствовал он, опускаясь на стул. Настольная лампа освещала его лицо лишь с одного бока. Кутнаерова, едва угадываемая, стояла в полутьме возле шкафа.
— Считаешь, что Пепик все это выдал всерьез?
— А почему бы нет? Подобные ораторские упражнения теперь входят в моду. Ты что́, не смотришь телевизор?
Божена затянулась, и багровый огонек на мгновение озарил ее лицо.
— Все это было такое… — она подыскивала подходящее выражение… — ну, какое-то судорожное…
