Все трое поспешили на улицу, где сели в два извозчика, которых Эмиль заблаговременно обеспечил. Эмиль сопровождал даму, издатель двинулся в редакцию радеть о судьбах русской словесности.
На негнущихся ногах Фаина подошла к двери мастерской, но остановилась на пороге. Войти? Узреть своими глазами следы плотских утех, подлой и грязной измены? К чему? Растерзать свое сердце? Она протянула руку к двери и увидела, что ключ остался торчать в замке. Соломон, разгоряченный любовными утехами, забыл о нем. Фаина вынула ключ и положила в карман. Вряд ли он осмелится спрашивать ее о ключе, забытом там, где его сегодня не было.
Сердюков и мисс Томпсон возвращались обратно на извозчике. Мисс Томпсон молчала, она понимала, что некоторым образом помогла следствию, и это льстило ее самолюбию. Она дожидалась, что скажет следователь. Какой странный человек! На первый взгляд совершенно неинтересный мужчина, высокий, худой, белобрысый. Нос большой и острый, глубоко посаженные глаза… Глаза! Они только в первый момент не производят никакого впечатления, потому что потом, если внимательно наблюдать, увидишь, как там постоянно бьются мысли. То вроде сонные, мутные, но это обман, потому что в следующий миг молнии мелькают, буравят собеседника. А потом снова тишина, болотце, но затягивают, затягивают…
– Эмма Ивановна!
– Да, сударь, – тотчас же откликнулась англичанка.
– Как вы думаете, о ком говорила женщина, о каком приятном, красивом молодом человеке? Кто из окружения Юлии Соломоновны подходит под этот образ?
Собеседники некоторое время смотрели друг другу в глаза.
– Я понимаю ваши сомнения. Вам не хочется высказывать опасных догадок относительно людей, близких к дому, не так ли? – доверительно произнес полицейский.
Гувернантка благодарно кинула.
– В таком случае, я выскажу свое предположение, заметьте, – следователь строго поднял палец, – только предположение, а вы скажите, совпадает ли оно с вашим. Итак, вероятно, мы оба подумали о господине Перфильеве? Я угадал?
Следователь не спускал с лица собеседницы внимательных глаз. С какого-то момента он понял, что перед ним человек, который может быть даже очень полезен в расследовании дела. И не только потому, что находится в гуще событий, а еще и потому, что имеет наблюдательность и ум, чего Сердюков в женщинах не предполагал. То есть предполагал, разумеется, но в ограниченных количествах, пригодных только для решения житейских проблем.
– Да, господин Сердьюков, Я тоже подумала о господине Перфильеве, но…
– Но? – подбадривал следователь.
– Но испугалась этой мысли! – мисс Томпсон тяжко вздохнула. – Невозможно представьить, что этот чьеловек, так любящий Юлию Соломоновну, преданный семье, вдруг замыслил убивать детей! К чему? Эмиль Эмильевич, коньечно, не совсем обычный. Забавный, какой-то… не мужской… но он все же не злодей. Впрочьем, я не знаю… Вероятно, в вашей обширной практике всякое случалось. Преступник не всьегда выглядит таковым.
– Как вы правы, сударыня! Как вы правы! – горячо подхватил Сердюков. – Удивительно, что вы так точно заметили. Иногда самые жуткие преступления совершают люди ангелоподобные или почтенные и всеми уважаемые, на которых никто никогда бы не указал пальцем. Да-с!
Помолчали. Мисс Томпсон пребывала в замешательстве. Ее терзали ужасные подозрения и мысли, она в них совершенно запуталась.
– Так что же наш Эмиль Эмильевич? – продолжил следователь. – Вы говорите, что он любит госпожу Крупенину. Позвольте задать неприличный вопрос: вы не подозреваете их в любовной связи?
Задав свой вопрос, полицейский предполагал, что скромная гувернантка вспыхнет, смешается. Но она серьезно сдвинула брови, потерла пальцем переносицу, вероятно, чтобы мысли быстрей бежали, и заявила:
– Между господином Перфильевым и Юлией Соломоновной, несомненно, существует очьень глубокая связь. Со стороны можьет и показаться, что он и впрямь ее лубовник. Но поверьте, – она чуть усмехнулась, – есть некоторые неуловимые состояния, при которых близким людям можно поньять, существует ли эта лубовная, физическая связь или нет.
– Вы можете пояснить? – любопытство следователя нарастало.
А он-то считал ее старой девой! Гувернантка явно представляла из себя доморощенного специалиста по человеческой психологии.
– Нет, сударь, нет, увольте! Слишком интимно… неприлично. Но я могу, как это у вас говорят, дать голову оторвать…
– Дать голову на отсечение.
– Вот-вот, на отсечение, что они не лубовники! Но при этом между ними есть ньечто, что трудно объяснить. Некое особое состояние единения душ, что, наверное, сильней обычной лубви, – гувернантка сказала и, кажется, сама испугалась своих слов. – Впрочьем, это не мое дело. Это только мои домыслы, – поспешно добавила мисс Томпсон.
