– Сударыня, вы испугались того, что сказали вслух. Не тревожьтесь. Это не повредит ни вам, ни вашей хозяйке. По долгу службы мне приходится владеть разными тайнами. Я умею их хранить. – Следователь чуть коснулся руки мисс Томпсон. Но это не рассеяло ее тревоги. По выражению лица англичанки было видно, что она раскаивается в излишней болтливости.
– Эмма Ивановна, а господин Крупенин, он-то понимает, что происходит в его доме?
– Савва Нилович очень умный и тонкий человьек. Хотя некоторые в нем этого не замечают, – мисс Томпсон решила, что с нее достаточно откровенностей, и остаток пути они провели почти в молчании.
Вернувшись в полицейское управление, Сердюков тотчас же отдал приказание установить слежку за Перфильевым. Некоторое время он прохаживался по своему кабинету, узкому и длинному, как он сам. Сел за стол, покопался в деле, захлопнул папку и снова принялся ходить. Чертова свистулька, несомненно, попала в дом вместе с заразой! Перфильев? Зачем? Мотив, мотив? Случайно прихватил, просто повертел в руках, да и положил в карман. Бывает. А потом за ненадобностью отдал ребенку, не подумав о заразности. Но ведь сам-то не заболел? В перчатках брал, в рот не тянул, как дитя. Но зачем же, зачем?
Испытывая глубокое чувство к Юлии Соломоновне, как утверждала Томпсон… Глубокое чувство… что за странная любовь? Не любовники… может, Томпсон ошибается, откуда ей знать? Нет, нет, что-то тут есть. В этой странной привязанности… Он помогает ей писать романы, торчит в доме каждый день, а то и ночь. Кто поверит, что эти отношения платонические. А Крупенин? Он не производит впечатления мужа-дурака, у которого под носом разводят шашни. А он ничего не подозревает, и только он сам не видит своих рогов, которые уже и в дверь, как говорится, не пролезают! Нет, Крупенин не таков! По всему видно, что он умен и осмотрителен. Соломон Евсеевич Иноземцев? Изводит собственных внуков, чтобы дочь-писательница совершенно больше ни о чем не думала, как только о своем творчестве? Ну уж, батенька, ты загнул, это уже из области совершенной шизофрении!
Так-с, еще разик пройдемся вместе с Эммой Ивановной… С Эммой Ивановной…
И тут незаметно для себя он перестал думать о деле сочинительницы. Образ гувернантки стоял пред ним. Странная женщина, совершенно блеклая какая-то. Но это на первый взгляд. Надо приглядеться, и увидишь невыразимую прелесть. Он не мог понять, что именно показалось ему прелестным в мисс Томпсон, но именно слово «прелесть» подходило. И как умна, догадлива, наблюдательна. Вот такую бы в полицию!
И тут же поморщился от собственной мысли. Полиция привлекала к сотрудничеству разного рода дам, которые пользуясь своими возможностями, добывали необходимую информацию. Но почему-то представить, что Эмма Ивановна могла бы стать полицейским соглядатаем, филером, шпионом, он не мог. То есть у него бы даже язык не повернулся предложить ей подобную совместную деятельность. Совместную деятельность?
Любопытно! Гувернантка помогает следователю петербургской полиции раскрыть загадочное преступление! Смешно!
И приятно, пожалуй. Приятно иметь дело с такой женщиной.
И тут Сердюков насупился. Опять нелюбимые мысли. Женщины! Они в его жизни проходили только как участники преступлений. Все попытки устроить семейное счастье обратились в прах. Любовь издалека помахала своими крыльями и улетела прочь, видимо, навсегда. Кому интересен такой мужчина? Слишком высок, длинный нос, черт его побери. Волос редкий и белый. Капиталу – шиш! Никакого политесу, ничего за душой, кроме того, что умеет изводить преступников! Нет, брат, ты нынче уж больно суров к себе! А мисс Томпсон? Что-то неуловимое мелькнуло в ее глазах, в интонации голоса… Полно, голубчик, пустое, чепуха. Помстилось!
Но почему же? Два одиночества… Нет, не так. Два неглупых, наблюдательных, разумных и глубоко чувствующих человека… Стоп, машина!
Савва Нилович читал «Санкт-Петербургские ведомости», и в сердце его нарастала тоска и тревога. Уже давно все петербургские газеты твердили в один голос о возможной войне на Балканах. Известия, которые приходили из Софии, одно другого хуже, тоже не радовали. Снова повеяло холодом, опять у власти ненавистники России и всего русского. Дела в Болгарии пришлось почти свернуть. Матушка писала редко, и теперь частенько ее письма были очень грустные. Душа Саввы извелась от мыслей о матери. Надобно уговорить ее перебраться в Петербург. Но Младена твердо сказала, что хочет умереть на родной земле. Не приняла, не приветила ее холодная родина покойного любимого мужа.
Вот вчера опять получил долгожданное письмо от матери. Савва, уж наверное, по десятому разу перечитал его. Младена писала аккуратным меленьким почерком, перемешивая болгарские и русские слова. Всякий раз отдельно в конверт вкладывалось письмо и для невестки – «Моей дорогой дочери».
Савва повертел конверт, предназначенный для жены, и позвал горничную.
