Но его руки, похоже, больше не нуждались и никогда не будут нуждаться в его воле. Он ощущал их так, словно они превратились в деревянные весла, управляемые кем-то другим. Напольная плитка царапала его живот и гениталии, пока он полз вперед, не помогая себе ногами, как насекомое с раздавленными задними лапками. Руки остановились, когда голова его оказалась на расстоянии полуметра от маленькой взломщицы, и в этот момент они поднялись, как стрелы кранов, пальцы растопырились и вцепились в его собственные волосы, дергая их с первобытной силой. Рульфо решил, что сейчас услышит, как с сухим треском разламываемого печенья сломаются его шейные позвонки. Почувствовал стреляющую боль в затылке. Глаза его, неподвижные, словно пассажиры в лифте, поднимались все выше и воспринимали, пока длилась эта бесконечная пытка, голени, коленки, худые бедра в прорехах ткани, талию, медальон в форме лавровой ветки, пелерину и, наконец, после рывка, который заставил его поверить, что он сам себе отрывает голову,
лицо девочки,
которое смотрело на него сверху вниз, не переставая улыбаться.
– Если ты этого еще не понял, – проговорил этот нежный голос ровно, без интонации, – то мы должны кое-что тебе растолковать: для нас ты – собачье дерьмо, Рульфо.
Из парализованного рта Рульфо капала слюна. Боль в позвонках заставляла думать, что кто-то ударами молотка забивал ему в затылок болт. Он жаждал потерять сознание, но не мог. Ему не удавалось даже закрыть глаза: он был вынужден смотреть вверх, таща себя самого за волосы к этому раскрашенному лику, этой пластиковой мордашке, которая улыбалась с нежностью обезумевшей пресвятой девы.
– Девушка и ты, тридцать первого октября, в двенадцать ночи, в указанном месте, с имаго, – повторила девочка механическим голосом. – Никто не должен об этом знать.
Она подняла ногу, прошла по телу Рульфо, взяла в руки мяч, развернулась и скрылась в темной столовой.
И только тогда руки его разжались, голова ударилась об пол и сознание провалилось в глубокую тьму.
Проснулся он как бы в коконе – сверху были простыни. Огненный дождь, падавший сквозь стекло, дал понять, что уже полдень. Рульфо попытался подняться, но был остановлен резкой болью в шее. Чувствовал он себя так, словно кто-то отжал все и каждый из его мускулов, стремясь получить некий таинственный сок. Тем не менее каким-то чудесным образом сломано у него вроде бы ничего не было.
Силуэт телесного цвета попал в поле его зрения. Девушка, все еще обнаженная, сидела на кровати, глядя на него.
– Мышцы у меня ноют, как никогда, но думаю, что двигаться я способен.
Она кивнула:
– Они использовали стихи власти. Хотят, чтоб ты знал, что командуют здесь они.
В тот момент он даже не осознал, насколько странно прозвучали ее слова. Единственное, к чему он стремился, – это подняться. «Меня пытали стихами Гонгоры», – вспомнил он. Ему показалось невероятным, что «Одиночества», этот монумент барочной поэзии, который ему довелось прочесть десятки раз, смогли превратить его тело в тряпичную куклу, управляемую чужой волей.
– А что было потом? Ничего не помню.
– Ушла так же, как и пришла. Я проверила: ты был всего лишь без сознания, – и уложила тебя в постель.
– Спасибо, – от чистого сердца поблагодарил Рульфо.
Не без усилий, но ему удалось сесть. Девушка отстранилась и пошла к двери, словно тот факт, что он встает, сам по себе явился доказательством того, что ее присутствие более не обязательно. Он спросил ее о сыне.
– Завтракает, – сказала она.
Рульфо протер глаза, на пальцах остался гной. Боль в шее понемногу стихала. Губы, как оказалось, потрескались. Как будто он всю ночь метался в жару. Повернул голову и увидел ее со спины: она собирала с пола диванные подушки и простыни, на которых спал мальчик. Смотреть на нее всегда было для него счастьем, и он стал изучать ее тело. Заметил, что шикарная грива ее волос цвета черного агата свесилась на сторону, в первый раз при свете дня открыв его глазам дорожку позвонков и идеальную симметрию сливочных ягодиц.
И броскую, в форме круга, татуировку с арабесками прямо на копчике.
– Мы не должны ходить на эту встречу. Это ловушка.
Он поднял глаза от чашки с кофе и взглянул на нее, удивленный твердостью ее тона.
– Они отберут у нас имаго, а нас убьют. Но не быстро. Будут убивать по-своему.
Он уже успел рассказать ей обо всем, не исключая теории Сесара относительно секты и власти поэзии. И тут он вспомнил о том, что она сказала чуть раньше, еще в постели.
– Ты говорила что-то о стихах власти. Откуда ты могла о них знать, если я тебе тогда еще ничего не рассказал?
– Видела во сне, – произнесла она, слегка поколебавшись.
– Тебе опять снились сны?
– Да.
Он ограничился тем, что наблюдал за ней. Ракель с холодным спокойствием выдержала его взгляд. «А она изменилась, – подумал Рульфо. – Почти совсем другая женщина».
