Девушка, стоявшая рядом с ним, была связана точно так же. Он не удивился, увидев ее здесь, предположив, что, наверное, за ней послали кого-то из сектантов, чтобы доставить сюда. Он ощутил упрямую холодную волю, которую излучали ее темные глаза: она была пленницей, но казалась королевой. Он был бы счастлив обладать хотя бы половиной ее мужества. В голове промелькнул вопрос: «А где же мальчик?»
Они собирались их убить. В этом у него сомнений не было. Его постоянно терзал другой вопрос:
Никогда он не был смелым человеком и сейчас имел возможность в этом убедиться. Его кажущаяся храбрость была, скорее, яростью либо безразличием. Но теперь уж он не сможет, как раньше, отворачиваться от страха. Начиная с этого момента, понял он, он не сможет перестать быть трусом до самого конца.
И хоть бы этот конец был отсрочен. Хоть бы никогда не наступил.
«Не думай об этом».
Он посмотрел вокруг. Беседка была почти пуста: кроме него и девушки, здесь только двое слуг. А вот на просторной террасе, которую было прекрасно видно с того места, где он стоял, бурлила шумная нарядная толпа – смокинги и вечерние платья. Куда подевалась тучная дама, он не знал.
Вдруг он моргнул
и увидел их перед собой. И на этот раз это
с макияжем, в шелковых чулках, со всеми необходимыми атрибутами западных женщин. А на груди у них поблескивали золотые медальоны.
Расстрельный взвод. Трибунал инквизиции.
Возможно, они и ведьмы, но в облике их не было ничего необычного: ни красных зрачков, ни крючковатых носов, ни рожек на голове, ни остроконечных хвостов.
За исключением толстой женщины, все они были невыразимо прекрасны или такими ему казались. Тем не менее в определенном смысле они также выглядели бесцветными, помпезными, безликими (конкурс «Мисс Все-стих-ленная», подумал он, и собственная игра словами чуть не заставила его рассмеяться). Если это и на самом деле были дамы, значит поэты всего мира влюблялись в несуществующих призраков.
Верно было и то, что у некоторых из них были особенности. Девочка продолжала блистать невообразимой красотой. Глаза девушки, стоявшей рядом с ней, полнились тенями. Лицо молодой особы с символом розы слабо светилось. Толстая женщина напоминала пятидесятилетнего отца семейства, пристрастившегося тайком наряжаться в платья своей супруги. Номер одиннадцать, дама с медальоном в форме паука – должно быть, новая Акелос, заместительница Лидии Гаретти, – оказалась рыжей особой в облегающем коротком платье.
Одиннадцать. Двух не хватает.
Установилась полная тишина: не были слышны ни смех, ни звуки музыки, ни разговоры. Как будто вечеринки и в помине не было. Дом опустел и погрузился во тьму. Горящие канделябры беседки остались единственным источником света в пучине ночи. И на краю этого острова – череда дам.
Двух не хватает.
Безмолвное мельтешение бабочек, дуновение ветра, и вот еще одна фигура встала во весь рост перед остальными. Очень молодая девушка, невысокая, со стрижеными темными волосами, в коротком платье из черного бархата и босоножках без каблука. С глуповатой улыбкой на милом худеньком личике, она казалась неопытным дирижером оркестра, ожидающим аплодисментов.
– Добро пожаловать, Ракель… – Она говорила по-испански, но с легким французским акцентом, как и полная дама. – Сеньор Рульфо, очень приятно. Меня зовут Жаклин. Желаю вам приятно провести время в нашем доме.
Ни Рульфо, ни девушка не проронили ни слова. Девица была словно обескуражена, не получив ответа на свое любезное приветствие. Какое-то время казалось, что она не знает, что еще сказать. Рукава платья были ей длинноваты, доходили почти до пальцев: она шевельнула ими – и целое соцветие бабочек рассыпалось в воздухе.
– Уф, их с каждым годом все больше. Но разве они кому-то мешают?.. Безобидные очаровательные существа… – Она как будто снова ожидала ответной реакции. Не дождавшись, сама обратилась к Ракели: – Так ты все вспомнила, так? И теперь знаешь, кем была. Нам это не очень понятно. И вообще, многое, что связано с тобой, нам непонятно. Возможно, ты сможешь нам кое-что прояснить. – И изобразила приветливый жест, словно приглашая Ракель заговорить. – Итак, память к тебе вернулась, верно?
– Да. Память вернулась.
Ракель смотрела на нее, сощурив глаза, нахмурив брови. Рульфо увидел на этом лице не только крайнюю степень презрения, но и отвращение, будто бы Ракель глядит на мерзейшее насекомое, которое оказалось прямо перед ее носом.
– Жаль… Порой самое ценное – это таинство забвения.
– Действительно. В особенности забвение всего того, что ты мне сделала.
