Побегав напоследок по пружинящим половицам вокруг стола – трехногого наследства Воскобойниковой, ловко починенного Нюшей с помощью березового чурбака и ржавых гвоздей, бывших вешалками для Шуркиных «польт», – Люся забралась на свой уютный топчан, где уже месяц блаженствовала без Нюшиного храпа. Но только она открыла взятый сегодня в останкинской библиотеке томик Лермонтова, как из кухни потянуло запахом блинов. Снова нестерпимо захотелось есть, и пропала всякая охота к поэзии. Ну, и ладно. Она и так давным-давно знает наизусть и как Терек воет, дик и злобен, и про странную любовь Михаила Юрьевича к отчизне, и что скажет дядя про Москву, спаленную пожаром.
– Мам, ты это нарочно делаешь?
Мастерски, как жонглер в цирке, перебросив блин с одной сковороды на другую, хитрющая, якобы полностью поглощенная выпечкой блинов на двух сковородках сразу, Нюша отозвалась так, как будто не понимала, о чем речь:
– Да ведь масленая. Когда ж еще блинов-то поесть?
– Подвинься, пожалуйста, я погрею себе рис. У нас есть еще сковородка?
– Откудова?.. Люсинк, ну съешь хоть один блинок! Со сметанкой, а? С понедельника пост, тогда и будешь худеть. Хотя, чай, уж хватит. Ты и так тощая стала, прям как эта… запамятовала, как звать-то ее? Вчерась в тиливизире все отплясывала…
– Майя Плисецкая?
– Ага, она самая.
– Мам, зачем ты выдумываешь? Не нужно меня останавливать. Похудею еще на пять сантиметров, и тогда – все. Буду иногда и блины есть, и пирожные, – пообещала Люся. Скинула со сковородки блин, смыла с нее масло, налила водички и, поставив на огонь, выложила остатки риса из кастрюльки. – Понимаешь, я хочу быть худой. Как Нонка Заболоцкая, как Рита, которая работает со мной.
– Это ты за ентим кажный день себе косу помаленьку чекрыжишь? Чтоб на Нонку свою стриженую походить? Юбку тоже обкоротила дальше некуда. Как хошь, Люсинк, не нравится мене твоя работа! Чересчур уж вольно вы там себе ведете!
– Зато мне нравится! – рассердилась Люся.
Рывком выключила газ и ушла с холодным рисом в Шуркину комнату, за инвалидный стол. Там с трудом проглотила гадкий водянистый рис и подперла кулаком щеку: что делать с мамой?
Привыкнув за много-много лет, что послушная дочка всегда под боком – подумать только, семнадцать лет проспали в одной кровати! – Нюша страшно ревновала ее к работе, к новым знакомым, к коллегам. Станешь рассказывать ей о реквизиторском цехе с его уникальными старинными вещами, дореволюционной посудой, лампами, абажурами, искусными подделками из картона и папье-маше, вроде поросенка на блюде, которого к съемке мажут вазелином, чтобы он выглядел как из духовки, – Нюша зевает в кулак: «Спать, дочк, пора!» Хотя она неглупая и вроде даже с чувством юмора, но просто тошно становится от ее замечаний, если вдруг вспомнишь за вечерним чаем какой-нибудь смешной случай из прошедшего телевизионного дня. К примеру, как на днях пожарный-новичок, простой деревенский парень, заметив старика в кепке, курившего в неположенном месте, грозно окликнул его: «Гражданин, нарушаете!» «Здравствуйте, батенька!» – обернулся артист, загримированный под Ленина, и ошалевший пожарный испуганно попятился: «Курите, курите, Владимир Ильич!»
– А зачем он курил-то, где не положено? Нешто другого места не нашел? – сердито скажет Нюша. – Я смотрю, никакого у вас там порядку нету! Сплошное безобразие.
Про всяких знаменитостей, про дикторов, которых запросто можно встретить в коридоре, мама вообще не желает слушать – подскочит с табуретки и к радио: «Щас погоду передавать станут!» И при любом удобном случае твердит будто попугай: не нравится мене твоя работа! Ее не волнует, что дочка каждый день узнает что-нибудь новое. От той же Тамары, которая работает на телевидении уже двадцать лет, а до этого еще на «Мосфильме», и столько всего знает! К какому веку что относится (смотри, не перепутай!), из чего ели-пили (запоминай!), чем обставляли дома (записывай, если охота)… От художников-постановщиков, когда они приходят в цех отбирать реквизит, тоже случается узнать много любопытного, и люди они культурные, образованные, грамотные, как, в общем, и большинство окружающих. Постоянно звучит хорошая, правильная речь. Только слушай да мотай на ус.
И что же, бросить все это из-за Нюшиных устарелых деревенских представлений о жизни? Опять засесть дома, жевать пироги и блины, ходить в юбке по колено, с косой ниже пояса и к весне выглядеть толстой купчихой?.. Нет!
Сегодня мириться с матерью она не пошла. Улеглась на топчан и выключила свет, будто спит, но не спала, а все мучилась вопросом: почему самый близкий на свете человек не хочет тебя понять? Неужели только из упрямого желания взять верх и подчинить себе?.. Похоже, что так. Ведь и она сама не съела блинок со сметанкой из чистого упрямства – с одного блина не потолстеешь. Но съесть – значило уступить, а если начать уступать, то можно потерять и другие с таким трудом отвоеванные права.
