По случаю проливного дождя Ленинский коммунистический субботник разрешили проводить на рабочих местах. В результате в субботу, когда немногочисленные в выходной день работники Телецентра имени 50-летия Октября одеваются даже наряднее, чем в будни, по длинным останкинским коридорам бродили с тряпками, ведрами и вениками «лыжники» и «туристы», приготовившиеся убирать прилегающую к Останкино территорию от мусора, скопившегося под снегом за долгую зиму. Особенно забавно выглядело начальство. Сменив строгие костюмы с галстуками на спортивные штаны, свитера и вязаные кофты, порой явно с женского плеча, предельно лаконичные и угрюмые еще вчера, когда положение обязывало, сегодня, в день коммунистического субботника, руководители демократично улыбались и шутили с подчиненными.
В редакциях женщины энергично протирали столы мокрыми тряпками, вытряхивали из ящиков разный хлам и угощали коллег домашним печеньем, бутербродами и чаем из термосов, захваченных из дома, чтобы не замерзнуть на весеннем останкинском ветру. Руководимые сегодня женщинами мужчины спускали на первый этаж большие бумажные мешки, набитые старыми или отклоненными сценариями, и здесь, возле лифтов, застревали надолго, чтобы в тесной мужской компании обсудить хоккейный матч сборная СССР – сборная Канады…
Тамара с Ритой ушли на перекур, а некурящая Люся, сидя на последней ступеньке стремянки, стирала пыль веков с подсвечников в стиле ампир и старинных кубков, хранившихся на верхнем стеллаже – подальше от тех, кто на руку нечист. Раньше она думала, что таких в телецентре нет, но, как выяснилось, такие имелись. Во время сегодняшней генеральной уборки и стихийной инвентаризации Тамара недосчиталась бронзовой дверной ручки, деревянных часов с кукушкой и, что самое удивительное, торшера начала шестидесятых. Впрочем, Тамара ничуть не удивилась, сказала, обреченно махнув рукой:
– На дачу кто-то упер!
Из цеха упереть было невозможно – днем постоянно кто-нибудь дежурит, ночью – заперто, опечатано. Выходит, украли торшер либо в суматохе после съемки, либо в перерыве тракта, когда студия пустеет минут на десять-пятнадцать: одни бегут курить на лестницу, другие – в редакцию, звонить, третьи – кофе пить. Получалось, что опять виноват реквизитор – недоглядел. Тамара так и заявила и впредь велела из студии не выходить и за всеми следить: и за своими, местными, и за пришлыми, особенно за артистами, будь они хоть народные-перенародные.
– За народными? – изумилась Люся.
– А ты что думаешь? Вот случай у меня был. Еще на «Мосфильме». Один старичок, фамилию не скажу, тоже народный СССР, серебряный портсигар прикарманил. Сама видела. Говорю ему: извините, вы случайно наш портсигар в карман к себе поло́жили. Так он надулся, обиделся, а портсигар так и не отдал. Так что, девчонки, смотрите в оба. Иначе все государственное добро растащат.
Подобное указание Люсю очень смутило: она же не милиционер, чтобы за всеми следить, а если и заметит, что кто-то что-то взял, то никогда не сможет сказать человеку об этом прямо в лицо. У нее вообще не укладывалось в голове, как вору удалось вынести из Останкино совсем не маленький торшер. Ведь без специального пропуска отсюда ничего не вынесешь. Спросить об этом начальницу Люся не решилась: она и так задавала слишком много вопросов, казавшихся Тамаре наивными, – начальница беззвучно тряслась от смеха, а потом долго откашливалась в кулак кашлем заядлой курильщицы.
Роль надсмотрщика Люсе категорически не нравилась, и она опять задумалась о недавнем предложении симпатичного пожилого дядечки из общественно-политических программ пойти к ним работать главным администратором. Звучавшая так громко должность на самом деле означала всего лишь помощника режиссера, но все равно была престижней, чем реквизитор. Только вот вопросы внутренней и международной политики Люсю совершено не интересовали: газет она не читала, по радио слушала лишь сводки погоды или любимые песни советских композиторов, а когда начиналась программа «Время», выключала телевизор. Заниматься тем, в чем абсолютно не разбираешься, казалось ей неправильным: не хотелось и других подводить, и самой постоянно мучиться из-за полной своей безграмотности, как здесь говорят – некомпетентности. И Тамара наверняка бы обиделась: взяла девчонку, подучила, а та – фьють! – и смоталась. Вообще, если уж уходить из реквизиторского цеха, где по крайней мере не чувствуешь себя Митрофанушкой из «Недоросля», то в литературно-драматическую редакцию. Там так интересно! Спектакли, театральные гостиные, передачи по литературе и искусству. И девчонки там все как на подбор – красивые, образованные, с разговором… Но мечту о литдраме, все по тем же соображениям безграмотности, она планировала осуществить не раньше, чем поступит в институт на вечернее или заочное отделение и поднаберется специальной терминологии, пока караулит государственное добро на трактах и съемках. Вот тогда…
– Люсь, ты здесь? – неожиданно окликнул ее звонкий Нонкин голос. – Ничего себе ты забралась в поднебесье! Привет. Слезай, пошли в бар.
– Привет. К сожалению, сейчас не могу. Но Тамара скоро придет, так что подожди меня, не уходи.
Быстро вытерев пыль с граммофона и увесистого чернильного прибора тридцатых годов, который, говорят, стоял в кабинете у самого Сталина, Люся спустилась со стремянки и лишь тут обратила внимание, какой нарядной явилась на субботник Заболоцкая – в новом брючном костюме и прямиком из парикмахерской: короткая стрижка искрилась лаком. Посверкивали золотые сережки в ушах, кольца на пальцах и пряжка на поясе.
– Ты, я смотрю, опять сачкуешь.
– Обижаете, гражданка! – повела плечиком Нонка. – Это вы здесь погоняете пыль и по домам, а у меня съемка в две смены. И, между прочим, без последующего отгула. Трудимся бескорыстно, в честь субботника, как завещал товарищ с бревном по фамилии Ульянов.
– А что снимаете? Интересное что-нибудь?
– Мы неинтересного не снимаем, – продолжала воображать Заболоцкая, расхаживая между стеллажами и шкафами и разглядывая их содержимое. – Снимаем очередной шедевр под названием «Бунт». Актеры Художественного театра с косами и вилами изображают по системе Станиславского восстание голодающих крестьян в помещичьей усадьбе. В финале угнетателя и кровопийцу-помещика связывают и запирают в подвале, а на его усадьбе водружают красный флаг. Если не придешь взглянуть, много потеряешь!.. Ха-ха-ха!
Пока она болтала, Люся сняла грязный рабочий халат, с которым еще месяц назад почти не расставалась, стесняясь несовершенств своей фигуры, причесалась, плюнула на тушь, махнула два раза щеточкой по ресницам, провела розовой помадой по губам. В старинном овальном зеркале, крепко, на шуруп, прикрученном сегодня Тамарой к стене, выглядела она здорово.
– Артемьева, это ты или не ты? – в изумлении вытаращилась на нее Нонка. – С ума сойти, как ты похудела!.. И когда это ты успела? Вроде я тебя недавно видела… Ну ты даешь, Люська! Прямо Марина Влади в фильме Джузеппе Де Сантиса «Дни любви»!
Нонкины восторженные комплименты показались даже обидными. Получалось, что от «Люськи» никак нельзя было ожидать, что когда-нибудь она будет выглядеть не хуже других. Не хуже самой Нонны Заболоцкой, лучшей подруги, которая считает нормальным разговаривать с ней исключительно свысока.
– А помада у тебя откуда такая потрясная?.. Дай посмотреть… Никак импортная? Где достала-то? Везде ведь только ярко-красное дерьмо фабрики «Свобода». Для колхозниц бальзаковского возраста. Так, где брала, в «Ванде»?
– Нет, это Рита у нас варит. Собирает старые тюбики, разную ненужную помаду, добавляет что-то и варит.
– Может, она и мне сварит?
Легка на помине, наконец-то вернулась Рита – такая же маленькая и худенькая, как и вошедшая следом Тамара. Если бы не хорошенькое личико с огромными черными зрачками светлых, сильно близоруких глаз, можно было бы подумать, что Рита начальнице родная внучка.
– Здорово, Тамар! – в истинно телевизионной, вольно-дружеской манере похлопала «бабушку» по плечу Заболоцкая. – Как жизнь? Кто со мной сегодня «бунтует»? Ты или Нинка Семкина?
– Нина сегодня, она уж в студии давно. А ты чего не идешь? Вроде пора.
– На съемку, как говорится, никогда не опоздаешь! – объявила Заболоцкая со знанием дела и переключилась на Риту: – Ритк, у тебя, я слышала, подпольный цех по производству помады? Сваргань мне. Розовую с сиреневым оттенком можешь?.. А такую, будто в цикламен добавили белила?.. Еще хочу цвета вялой моркови. Слушай, а ты, случайно, тушь не варишь? Нигде не могу приличную тушь купить. Вся какая-то паразитская – комками и течет на ветру…
Нонка могла протрепаться и десять минут, и двадцать, и тридцать. Подмигнув обалдевшей от нее Рите, Люся аккуратно развернула болтушку за плечи и вытолкала за дверь.
В полумраке бара, где за чашкой или стаканом, так называемым двойным, кофе обсуждались не только все телевизионные новости и сплетни, но и служебные дела, народа по случаю субботника было немного. Взяв стаканы с двойным, один с сахаром, второй без, и тарелку с пирожными для Нонки, они уселись друг против друга за стол в середине бара, чтобы держать под прицелом обе лестницы, ведущие в холл первого этажа, – так в случае чего Нонка могла юркнуть под стол или спастись бегством.
– Нонн, у меня к тебе два вопроса.
– Валяй, – кивнула Заболоцкая и, откусив обсыпанное пудрой пирожное, подалась вперед, чтобы не испачкать новый костюмчик.
– Скажи, пожалуйста, кто назвал «Мертвые души» Гоголя «ужасной исповедью современной Руси»? Белинский или Герцен? Нигде не могу найти.
– По-моему, А.И. Он обожал обличать из-за кордона российские порядки. Но точно не помню. Открой энциклопедию на букву «г», посмотри статью о Гоголе, там полно всяких цитат. Я, например, все курсовые списываю с энциклопедии. Отличная штука. Или посмотри вступительную статью в собрании сочинений Гоголя. Литературоведам тоже никак нельзя без цитат из Герцена, Белинского и прочих. Но главное, когда будешь писать сочинение по Гоголю, не забудь процитировать материалы двадцать четвертого съезда КПСС. Это очень приветствуется! – хихикнув, посоветовала Нонка, промокнула губы салфеткой и с сомнением уставилась на второе пирожное. – И зачем я, дура, взяла два?.. Больше не хочу. Люськ, давай.
– Не буду, спасибо.
– Все худеешь? Совсем ничего, что ли, не жрешь? Кстати, у нас в редакции одна баба похудела на двадцать пять килограммов. Рецепт такой: в день надо выпивать трехлитровую банку чая с молоком. Литр молока и два – крепкого чая. Но больше ничего. Девки из ее отдела рассказывают, она два месяца целый день только и делала, что носилась в сортир. Но похудела здорово. Не хочешь попробовать?
Чтобы не обнаружить вновь нахлынувшей обиды и возмущения – столько мучилась, столько голодала, а Заболоцкая опять раздает советы с чувством глубокого превосходства! – Люся начала считать про себя до десяти, как делала близорукая Рита, если кто-нибудь орал на нее: «Ты что, слепая, что ли?!»
Досчитать удалось лишь до пяти: в баре неожиданно появился тот, кого Люся часто видела издалека и каждый раз старалась обойти стороной. Спрятаться было некуда. Не под стол же лезть?
Заговорщически подмигнув ей и приложив палец к губам, он подкрался к Нонке сзади: «Хайль!» – и, чмокнув в макушку, скривился:
– Фу-у-у, что за гадость, этот ваш лак для волос!.. Привет, девчонки!
Перепуганная Нонка, увидев, кто это, сразу расцвела в улыбке:
– Наши люди в Голливуде! Каким ветром вас занесло к нам, штурмбанфюрер? Все в «Экране» калымим?
– Яволь! – лихо щелкнул он каблуками, и Люся против воли подумала, что даже в грязном, разорванном мундире немецкого офицера, с «кровавой» повязкой на голове, с «синяками» и «кровоподтеками» он все равно был красивее всех.
– Совсем, девчонки, замотали нас ваши партизаны, чтоб им пусто было! Третий день допрашивают. Вот решил кофе выпить, пока не расстреляли… Вам что-нибудь взять? Давайте еще по стаканчику за компанию?
Несмотря на бурные Нонкины возражения, он поставил на стол три стакана кофе, две тарелки с горой бутербродов и пирожными, положил две плитки самого дорогого шоколада «Вдохновение» и пропел сначала басом, затем тоненьким голоском: «У-го-щай-тесь… девицы, красавицы, душеньки, подруженьки!»
– А почему я не видел вас никогда раньше? – усевшись рядом с Нонкой, вдруг спросил он. – Вы работаете в Останкино или снимаетесь?
– Работаю.
– Тебе что, фриц, партизаны напрочь память отшибли? – встряла Заболоцкая. – Это же Люська, моя подруга. Я тебя уже знакомила с ней. Помнишь, мы осенью снимали «Добрый город» с вашим театром?.. Ну танцы там еще были? После съемки поехали к тебе… Натали, Танька, Гарик… напились, соседи твои еще ночью звонили…
– Соседей помню, а Люсю нет! – весело рассмеялся он.
Не дожидаясь продолжения Нонкиных воспоминаний – могла бы, между прочим, и промолчать, – Люся поспешила распрощаться.
– Люсенька! – окликнул Принц. – Вы забыли свою шоколадку.
– Спасибо, я сладкого не ем, – резко ответила она, бросила испепеляющий взгляд на вредину Заболоцкую, но та почему-то сердито отвернулась.
