– «Лена! В этом доме с вашим дедушкой я провела самые счастливые дни моей жизни. Здесь я и хочу умереть…» Это все, Ленуся, – сказал, в недоумении пожав плечами, Юрий Борисович, и на террасе воцарилось молчание.
Елена Осиповна терла лоб, видимо, силясь понять, зачем старухе в восемьдесят пять лет понадобилось травиться.
Не перестававшая тихо плакать Нюша вдруг громко всхлипнула:
– Чего ж это она, сердешная, так заторопилась?.. Чай, все лето еще могла бы по садику своему гулять. До зимы до самой. Навряд ли нас до зимы ломать-то станут.
– Вы думаете, она из-за этого… наложила на себя руки? – встрепенулась Елена Осиповна, опять задумалась, а когда снова вскинула голову, в глазах ее стояли крупные слезы. – Да, да, Анна Григорьевна, вы правы. Вероятно, сама мысль о сносе дачи была для нее столь мучительной, что она не могла больше жить.
– Вот что, девочки! – решительно пресек все слезы Юрий Борисович. – Уже половина двенадцатого. Давайте-ка ложиться спать. Утро вечера мудренее. Завтра суббота, утречком обсудим на свежую голову наши дальнейшие…
– Ты что, пап? – испуганно перебила его Нонка. – Я здесь спать не буду. Не знаю, как тебе, а мне страшно!
– Самое страшное, что могло произойти, уже произошло, детка. Но раз ты боишься, можешь переночевать у Артемьевых. Анна Григорьевна, вы не будете против?
– Какой разговор, Юрий Борисыч! Хочете и вы идите, а я покараулю покойницу.
– Спасибо, спасибо, не нужно. Или ты тоже боишься, Ленуся? – обратился он к жене, и та впервые за весь вечер улыбнулась:
– С тобой я ничего не боюсь.
Их трогательно-нежные отношения всегда умиляли Люсю, с того самого летнего дня, когда она, шестилетняя, впервые обедала на этой террасе вместе с семейством Заболоцких. Маленькая, глупенькая девочка была поражена, как спокойно и ласково, оказывается, может разговаривать муж с женой: не орет, не обзывает дурой и по-всякому там, – и для себя решила: когда вырасту большой, выйду замуж только за Юрия Борисовича!
Впрочем, не такой уж и глупенькой она была, если ни разу не разочаровалась в своем первом детском впечатлении.
Обратно через черную дорогу они с Нонкой бежали бегом. Ворвались в Шуркину комнату и плюхнулись на топчан, чтобы наконец-то обсудить поступок Еремевны: что это – великая любовь, сила духа или результат элементарного старческого безумия? Страдание или актерство?
Последнее слово в долгом споре, конечно же, осталось за Нонкой.
– Брось, Люсь, не смеши, какая там любовь! – уже в который раз повторила она, брезгливо скривившись. – Бабке сто лет в обед! Маразм крепчал – вот как это называется! Надька всегда была чудовищной эгоисткой, позершей и самодуркой. А к старости дурные качества, как известно, только прогрессируют!
– Ну не знаю, – словно бы соглашаясь, пожала плечами Люся. Спорить с Заболоцкой было бесполезно. Что сейчас, что вообще. – Ладно, давай лучше спать.
Как положено гостеприимной хозяйке, Люся постелила Нонке на топчане, а сама легла на полу, на сложенном вдвое старом ватном одеяле, и накрылась телогрейкой.
Они долго лежали молча, разделенные полосой лунного света, струившегося из-под коротких занавесок и наводившего на мысли о покойниках и призраках, которые могут просочиться в Шуркину комнату сквозь черные щели скрипучих половиц. Но не страх мучил Люсю, а ощущение, что их с Нонкой разделяет сейчас не только лунный свет.
– Нонн, ты спишь?
– Хочу, но не могу. Мне и здесь покойники чудятся.
– Послушай, Нонн… Ты, пожалуйста, не обижайся на меня. Честное слово, я с твоим Принцем встретилась тогда в баре совершенно случайно. Мы с Ритой пошли поесть, а ее неожиданно позвали к телефону. Тут пришел он. Все столы были заняты, он и подсел ко мне.
– С чего ты взяла, что я обиделась? Надо же, какая чушь! – возмутилась Нонка и, отвернувшись к стене, зазевала: – А-а-а… спать охота невозможно… Не переживай, мы с ним уже давно охладели друг к другу.
Люся еще поворочалась-поворочалась и уснула с легким сердцем.
Глаза у летевшей навстречу девчонки из редакции народного творчества буквально лезли на лоб. Схватив Люсю за руку, она потащила ее к лифту, затолкала в кабину и мгновенно нажала на кнопку.
– Спасай, подруга! Привезли Вологодский народный хор, а эти проклятые балалаечники прямо из автобуса разбежались по Останкину в поисках сосисок! – задыхаясь, объяснила Алка, растрепанная и красная как помидор. – Через десять минут съемка! В студии никого! Режиссер меня убьет! Давай на одиннадцатый, гони их оттуда к едрене матери! Я на седьмой!.. Пока, спасибо!
Четыре этажа пролетели в один миг. Из лифта Люся вышла в состоянии полной растерянности: как же она будет гнать взрослых людей к… матери?
– Лю-ся, при-вет, – вдруг вкрадчиво проговорил кто-то прямо у нее над ухом.
– Здравствуйте… – смутилась она, увидев перед собой того, кого никак не ожидала встретить на одиннадцатом этаже. – Извините, мне надо бежать.
– А можно мне пробежаться с вами за компанию? – засмеялся он сзади, кажется, и в самом деле увязавшись за ней. – Далеко бежим? Что вообще приключилось?
