Монолог Чацкого закончился под бурные Люсины аплодисменты. Будущий великий артист поймал брошенную с криком «браво!» ветку сирени, вдохнул ее неповторимый весенний аромат и в один прыжок с переворотом вновь оказался на лавочке.
– Как?
– По-моему, здорово! Мне кажется, ты очень талантливый. Стихи ты читаешь просто потрясающе! И Чацкий у тебя получается замечательно. Интонация, жесты – все именно так, как надо. Честное слово. Я знаю, о чем говорю. У нас в школе как-то тоже ставили «Горе от ума»…
– Ты, естественно, играла красавицу Софью?
– Ой, нет! Я не создана для сцены. Хотя театр очень люблю. Когда у тебя премьера?
– Скоро, но пока это секрет. Поклянись, что никому не разболтаешь.
– Клянусь… Только не знаю чем.
– Не клянись ничем! – патетически произнес он, кажется, опять процитировав что-то, и вдруг, взяв ее руку, поднес к губам. – Спасибо за высокую оценку моих скромных талантов, Лю. Можно я буду называть тебя Лю? Ты такая изящная, легкая, как дуновение ветра, как напев: лю, лю-лю, лю-лю, лю!
– Можно, – пролепетала Люся, ошеломленная его необыкновенными комплиментами. И руку ей еще никто никогда не целовал. Почувствовав, что краснеет, она быстро сломила еще одну ветку сирени, повертела, понюхала и, спрятав нос в цветы, все-таки решилась спросить: – А мне как тебя называть? Прости, но так вышло, что я знаю лишь твое прозвище – Принц. Вероятно, ты получил его за свою роль в детском спектакле?
Он внезапно изменился в лице, в изумлении вытаращил глаза: «У меня такое пошлое, дешевое прозвище?!» – возмутился: «Фу-у-у, какая гадость!» – и, кажется, обиделся.
Люся готова была провалиться сквозь землю.
– Интересно, и кто же наградил меня столь идиотским прозвищем? – спросил он с кривой усмешкой. – Твоя подруга Заболоцкая? – Ироничный тон свидетельствовал явно не в Нонкину пользу. Получалось, что вроде они и правда охладели друг к другу.
Следовало бы, наверное, сказать что-нибудь в Нонкино оправдание: например, что та не могла придумать подобную чушь, скорее, услышала от телевизионщиков – они большие мастера на всякие прозвища. Но, с другой стороны, подумала Люся, если начать сейчас обсуждать Нонку, можно снова ляпнуть что-нибудь невпопад. Осторожно коснувшись вздернутого в возмущении плеча под черной рубашкой в мелкую полоску, она кокетливо взмахнула ресницами:
– Ваше высочество, вы так и не ответили мне, как вас зовут. Может быть, Генрих, или Людовик, или Карл?
То ли его развеселило обращение «ваше высочество», то ли ему надоело злиться, только через секунду циркач уже опять взлетел на качели – веселый, лохматый, бесшабашный – и принялся декламировать нараспев, в такт полетам:
– Ты почти… угадала… нимфа лесная! Карлом Марксом… дразнили меня… одноклассники в школе… отец мой… борец несгибаемый за дело марксизма… имя мне дал в честь вождя мирового… А фамилия наша Крыловы… Если ее сократить до единственной буквы… то получится, звать меня Марксом и К… Не посвященные в эту великую тайну… Марком Крыловым кличут меня… но ты, о, прекрасная юная леди… из уважения к моей скромной персоне… можешь величать меня Марксом… я разрешаю…
Надо же, взять и назвать ребенка Марксом! – обалдела Люся. Глупость какая-то!
– Это еще что! – как будто угадав ее мысли, крикнул он с качелей. – У меня есть приятель в Госкино, так мамашка-интербригадовка ухитрилась назвать его Долоресом! В честь Пасионарии, пламенной Долорес Ибаррури! Мы зовем его Долка!
Долка? Вот кошмар! Марк, по крайней мере, было имя, редкое, но вполне нормальное. Гончаров так назвал своего героя в «Обрыве». Марк Волохов никогда не вызывал у Люси большой симпатии, однако имя Марк ей нравилось. Звучное, мужественное. И все-таки ей тоже захотелось выдумать что-нибудь оригинальное, наподобие его «Лю»…
– Я буду называть тебя Мар, ладно?.. Ай! Не прыгай, прошу тебя!
– Поздно, я уже лечу-у-у-у!
На этот раз она зря зажмуривалась – он всего-навсего пугал.
– Пусть для тебя… буду я Маром… чудесная Лю… Врагам же моим… ты скажи, что я Моор… знаменитый разбойник! – страшным голосом завывал он из-под кроны дуба.
Неожиданный слепой дождик наконец-то прекратил опасные полеты «разбойника» над местами утрамбованной до серого песка поляной с выпирающими из-под земли каменными дубовыми корнями.
– Лю, бежим скорей в машину, промокнешь!
По крыше «жигулей» дождь уже забарабанил, потек струйками по стеклу. Марк включил тихую музыку, положил руки на руль и, склонив голову, внимательно посмотрел на Люсю, чем опять привел ее в замешательство: она вдруг вспомнила некстати, что еще недавно он был Нонкиным любовником. Если, конечно, болтушка Заболоцкая не привирала, выдавая желаемое за действительное.
– Лю-ю-ю, о чем это ты задумалась, так сосредоточенно глядя мимо меня?
– Ни о чем, – улыбнулась она и, чтобы в очередной раз не смутиться под взглядом бездонных, словно озеро Байкал, глаз, поспешила добавить: – Скажи, знаменитый разбойник… Моор, да? Это из какой-нибудь книги?
– Ты не читала Шиллера? – удивился он, но тут же по-дружески подмигнул: – Не переживайте, прекрасная юная леди, у вас все еще впереди. Моор – герой пьесы «Разбойники» вышеупомянутого классика немецкой литературы. Порядочное занудство, должен я заметить, тем не менее пьеска не сходит со сцены уже два века подряд. Особенно большой популярностью она пользуется у нас. Благодаря своей революционной тематике. Но, пожалуй, я был бы не прочь сыграть Моора.
– Я обязательно прочту эту пьесу. К сожалению, в этом году я мало что читала. Исключительно по программе. Мне ведь надо поступать в институт.
– И куда ты собираешься поступать? – искренне заинтересовался Марк и сразу выключил музыку. – В университет, на журналистику, где учатся все ваши девчонки?
– Нет, на филфак. Для журфака нужны публикации, а у меня их нет.
– Если проблема только в этом, я тебе с удовольствием помогу. У меня приятель заведует отделом в «Вечерке». А еще есть такая газетенка «Говорит и показывает Москва», где сотрудничает другой мой приятель, Олег Новгородский. Это к нему я сегодня заходил на одиннадцатый этаж, где мы так удачно встретились с тобой… – Его глаза засветились нежностью, он ласково: – Ласточка, ласточка, ласточка, – трижды погладил Люсю по руке, шутливо хлопнул: – Хвостик! – и стал перебирать ее пальцы: – Пальчики тонкие, длинные… Небось музицируешь по вечерам на фортепьяно? С открытым в тихий сад окном?.. Нет?.. Что ж… все равно ты, царевна, всех милее, всех румяней и белее… В общем, Лю, начеркай что-нибудь на досуге, я подправлю, редактор внесет свою лепту, завотделом подмахнет, и все будет тип-топ. Не сможешь начеркать, скажи, я сам напишу, мне это пара пустяков. Короче говоря, если есть цель, надо идти к ней не сворачивая, как нас учат партия и комсомол!.. Ну можно я наконец тебя поцелую? В счет аванса за будущую статью? Пожалуйста, Лю…
