Про поэта Бориса Пастернака она, конечно, слышала, однако, к стыду своему, с его стихами до сегодняшнего дня была незнакома.
– Сверни, пожалуйста, вон за тем серым столбом направо.
– Как скажете, мэм, – ответил шутник, а когда повернул направо, восторженно присвистнул: – Фью! Клево здесь у тебя, мне нравится. Ты на этой улице и обретаешься?
– Да… то есть нет… но отсюда до моего дома два шага.
По-настоящему дачная – без позорных бараков, вскопанных огородов и вывешенного на веревках белья, – эта улица с генеральскими дачами, стоящими на больших участках среди могучих сосен, берез, остроконечных елей, и с бушующей вдоль заборов фиолетово-белой сиренью была красивее всех остальных. Поэтому-то Люся и выбрала ее, решив показать любителю поэтических описаний природы один из самых симпатичных уголков в маленькой стране своего детства.
Машина пошла медленно-медленно. Он посматривал то налево, то направо: «Ух, и красотища у тебя здесь!» – а затем, задумчиво улыбаясь, произнес тихо, проникновенно:Художник нам изобразил
Глубокий обморок сирени…
– Это тоже твой любимый Пастернак?
– Это мой любимый Мандельштам.
В самом конце генеральской улицы, возле леса, на поляне, окруженной ярко-зеленой травой мелкого, высыхающего летом болотца, подпирали небо два исполинских дуба, соединенных толстой перекладиной. С перекладины свисали качели – корабельный канат и деревянная дощечка.Угадывается качель,
Недомалеваны вуали…
К счастью, дощечка была цела: никто ее не сломал и не утащил.
– Вот мы и приехали. Хочешь покачаться?
– Спрашиваешь!
Качели взлетали так высоко, что задевали за ветки. Перекладина скрипела, тревожно шуршали листья, а он, стоя на узкой, хлипкой доске, все раскачивался и раскачивался. И вдруг – сумасшедший! – прыгнул вниз… Когда Люся открыла зажмуренные в страхе глаза, он уже давно благополучно приземлился и теперь ходил под дубом на руках.
– Похож я на кота ученого, что ходит по цепи кругом? Все-таки зря эти болваны выперли меня из циркового училища за профнепригодность. С другой стороны, даже хорошо, что из меня не получился цирковой. С моим неукротимым темпераментом я давно сломал бы себе шею и, таким образом, никогда не стал бы великим драматическим артистом. Ты когда-нибудь видела меня на сцене?
– К сожалению, нет.
– Что ж ты так? – Он мгновенно через «мостик» прыжком встал на ноги, энергично похлопал ладонями с налипшим сором и, заправив выбившуюся из джинсов рубашку, наконец-то сел рядом, на укромную лавочку под сиренью, низко склонившейся из-за забора под тяжестью лиловых гроздьев. – Правда, пока что у меня всего лишь одна главная роль – принц в детском спектакле, но сейчас я репетирую кое-что… настоящее. Вот послушай… – Он опять вскочил, гордым движением головы откинул со лба темные, волнистые, как у цыгана, волосы и начал декламировать:Не образумлюсь… виноват,
И слушаю, не понимаю,
Как будто все еще мне объяснить хотят,
Растерян мыслями… чего-то ожидаю.
Слепец! я в ком искал награду всех трудов!
Спешил!.. летел! дрожал! вот счастье, думал, близко!..
