Тринадцатого, в черную пятницу, от отчаяния сделавшись совсем глупо-суеверной, она окончательно потеряла голову. А как не потерять голову, не впасть в панику, не сойти с ума, если за шесть дней Марк ни разу не заехал и не позвонил? Телефон на Ленинском отзывался длинными, иногда тревожными, иногда равнодушными гудками. В зависимости от того, какой из возможных вариантов в эту минуту сильнее терзал душу: либо с Марком случилось что-то непоправимое, либо…
Но ведь после того тяжелого ночного разговора с выяснением отношений было и безоблачное утро: варили кофе по-турецки, пили его в постели, целовались… Ничуть не менее страстно, чем обычно. Никакой фальши, театральщины в поведении Марка не было – обостренно чуткая к оттенкам его настроения, она сразу же заметила бы притворство. Но нет, ничто ее не насторожило, как накануне, ничто не заставило усомниться в его любви. Наоборот. В объятиях нежного, пылкого Мара она чувствовала себя самой желанной на свете женщиной.
За завтраком на его вкус – овсянка с изюмом, болгарская брынза, домашние блинчики с мясом – Марк тоже пребывал в отличном расположении духа. Смешно изображал в лицах «санаторских коллег», делился планами на ближайшие дни и, сто раз поблагодарив, предложил «в качестве премии за восхитительные блинчики» в ближайший выходной завалиться вдвоем в Архангельское – прошвырнуться по парку, пока погода совсем не испортилась, отобедать, как белые люди, в ресторане.
Традиционный поцелуй у двери – и добытчик-хозяин погнал по делам. А хозяйка занялась делами чисто женскими: уборкой, стиркой, глажкой, готовкой. Перед уходом постелила на кухне свежую скатерть, сервировала стол на одну персону, налила в хрустальный стакан теплый компот из кураги – к вечеру как раз остынет – и написала инструкцию, где что взять и как разогреть. Голодный и усталый – днем съемка в Останкино, вечером концерт за городом, в Доме культуры какого-то машиностроительного завода, – Мар должен сразу же ощутить домашний уют, тепло, заботу…
Знать бы, что сталось с тем компотом! Выпил его Марк или нет? Ответ на этот глупый будничный вопрос имел огромное, решающее значение.
На улице лил холодный серый дождь. Подхватить Ляльку и на такси рвануть на Ленинский, чтобы там на месте выяснить, что же все-таки произошло, было невозможно: маленькая только-только начала выползать из гриппа, еще ходила с перевязанным горлышком, забитым носом и через каждые десять минут требовала играть в доктора. С повадками, перенятыми у участковой врачихи, «вылечив» всех кукол и плюшевых зверей, она принялась за Люсю: без конца ставила ей градусник, заматывала шею Нюшиным пуховым платком и поила из ложки «микстурой» – тошнотворным холодным сладким чаем. А теперь пыталась закапать из пипетки тем же чаем в нос.
– Ляль, отстань, я не хочу! – увернулась Люся, чуть не плача. – Подожди, у меня, наверное, уже закипел суп.
На кухне она долго не могла вспомнить, зачем сюда прибежала, и опомнилась лишь тогда, когда суп с шипеньем залил всю плиту.
– Хочу игать! – заявилась на кухню агрессивная Лялька с пипеткой наготове.
– Видишь, что я наделала из-за твоих игр! Пойдем, я дам тебе пуговки.
Большая деревянная коробка, куда Нюша, привыкшая экономить на всем, складывала пуговицы, споротые со старых вещей, идущих редко когда на выброс, обычно на тряпки, была спасением. В детстве Люся и сама любила поиграть в разноцветные пуговки, хотя гораздо больше – в куклы, в продавцы или в повара: варила на улице под окошком кашу-малашу из песка и одуванчиков. Ляльке тихие девчачьи радости были чужды, ей бы только что-нибудь сломать или растерзать. Тем не менее она могла часами, ползая по полу, выкладывать из цветных пуговиц разного размера длинные дорожки и узоры. Чтобы это занятие ей не надоело, деревянная коробка с выжженными на крышке шишкинскими соснами хранилась на высоком Еремевнином гардеробе, под самым потолком, выдавалась только за очень хорошее поведение, а ее содержимое называлось «драгоценностями».
– Смотри, Лялечка, вот это – синий цвет, а это – красный. Складывай красные сюда, а синие – сюда. А это желтый… – Люся попыталась придать игре образовательный характер, но маленькая решительно забрала коробку: «Нет, сама!» – и вывалила пуговицы на пол, так что они поскакали, запрыгали, разлетелись по углам.
– Ладно, играй, но учти, чтобы к приходу бабушки все было собрано! Иначе она рассердится и больше не даст тебе свои драгоценности, – строго предупредила Люся. Впрочем, ее тон – строгий или ласковый – ни на что не влиял, результат был приблизительно один и тот же. Воспитанию крошка не поддавалась категорически. Зато мастерски дрессировала взрослых: хочу, дай – и хоть умри!
Оттерев жирную плиту, Люся снова включила газ под кастрюлей, сняла ошметки пены с супа и украдкой, чтобы не спугнуть Ляльку, заглянула в комнату. Узоры из чередования пуговиц разного цвета и размера выходили интересные – у маленькой были явные художественные способности. Кроме того, с пластмассовыми кружочками она общалась, как с живыми существами: непрерывно что-то бормотала на разные голоса, смеялась, уморительно, прямо как бабушка, охала и, стуча кулачком, сердилась.
Ничего не скажешь, творческая натура, улыбнулась Люся. Артистка, в папу.
Стоило вспомнить о «папе», как губы опять задрожали: да где же он, черт побери? что с ним приключилось?
Утешать себя тем, что три года назад она точно так же сходила с ума от безвестности, а оказалось, совершенно напрасно, было глупо. Тогда Марк прятался от кагэбэшников, а теперь от кого? Посещавшую время от времени мысль, что Марк прячется именно от нее – «прелестной лесной феи», неожиданно начавшей качать права, – Люся гнала от себя как недостойную, примитивную, низкую. Такой подленький маневр – прятаться, не отвечать на звонки – не в характере Мара. Он глубоко порядочный, честный человек! Но тогда выходило, что он или разбился насмерть в тот вечер, когда после съемки в Останкино погнал на машине выступать в загородный ДК, или, в лучшем случае, весь переломанный, забинтованный, как мумия, не способный дать о себе знать, лежит в больнице.
В трех больницах, куда она, с замиранием сердца набирая номер, сумела дозвониться – телефон везде был занят намертво, – ей ответственно заявили, что Крылов Маркс Спиридонович к ним не поступал, а в четвертой посмеялись: «Нет, девушка, ни Маркса, ни Энгельса, к счастью, пока не привозили!» Но ведь в Москве еще десятки разных больниц! И за городом тоже. Не имея под рукой большого телефонного справочника и практически ни одной свободной минуты из-за бесконечных капризов больного ребенка, она так и не смогла отыскать Марка, а между тем именно сейчас ему, возможно, больше всего и требовались ее помощь, забота, уход.
Наверное, следовало бы позвонить в Москонцерт, однако номер своего приятеля, администратора Григория Моисеевича, Марк сто раз собирался, да так ей и не дал, а звонок наобум, по все тому же справочнику обернулся бы только унижением: «Крылов?.. Хе-хе-хе… Извините, гражданочка, мы кому попало справок не даем». Что на это ответишь? «Я не кто попало, я мать его ребенка
