Вымокшая под холодным дождем, с заплывшим от флюса правым глазом, Нюша приплелась лишь в восьмом часу, после работы «незнамо сколько» просидев в очереди к зубному.
– Баба моя любимая! – кинулась к ней от телевизора Лялька, и бабушка, опустив на пол сумки с продуктами, подхватила ее и принялась целовать распухшими сизыми губами.
– Ах ты моя золотая-золотеная!.. А я тебе селедочки купила… Будем с тобой селедочку кушать?.. С картошечкой, с маслицем… Люсинк, ты взяла б ее, что ль? Чегой-то у мене руки трясутся. Видать, от нервов.
С трудом отодрав от нее Ляльку, которая уже лезла «любимой бабе» пальцем в рот: «Дай, дай, погла́зу, и не будет бо-бо!» – Люся утащила маленькую садистку в комнату, к телевизору, и вернулась, чтобы помочь матери: чем скорее та разденется, поест и передохнет, тем скорее можно будет уехать. Однако Нюша, как солдат, вернувшийся с фронта, никак не могла выговориться – еле ворочая языком, тем не менее радостно, с живым блеском в незаплывшем глазу.
– …Как собралась мене, дочк, та врачиха зуб драть, я со страху вся прям употела. С кресла с ихнего вниз поползла. Ей всего годов-то, чай, двадцать, а росточку – чуть не с нашу Ляльку. А какая, смотри, ловкая оказалась! Раз, два – и готово! – счастливо сообщила она, аккуратно разматывая платок, и вдруг побледнела, привалилась боком к стене: – Ай, батюшки!
Перепуганная Люся подхватила табуретку с кухни, усадила мать и чуть не расплакалась: ну вот, все планы рухнули! Оставлять в таком состоянии Нюшу вдвоем с больной Лялькой нельзя ни в коем случае. Даже часа на два – на три.
Стащив с полуживой матери мокрые сапоги «прощай молодость», Люся расстегнула на ней пальто и все-таки не выдержала, возмутилась:
– Скажи, ну зачем ты после врача потащилась еще и в магазин? Какая в этом необходимость? Обошлись бы как-нибудь до завтра.
– Это как же бы мы обошлись-то? – возразила та неожиданно окрепшим голосом. – В холодильнике у нас ветер гуляет. Ни мясца, ни молочка, ни рыбки. А дитё на поправку пошло, ее кормить надо. Ты глянь, девчонка за болесть как исхудала. Голова у ей, как на нитке, болтается. Вота я и зашла в продмаг на Докукина. А там народу – труба нетолченая. Селедку баночную дают и яйца наши по восемьдесят копеек. Мелковаты, конечно, но я все одно взяла три десятка. Завтра Лялечке пирожка сладенького, с яблочком спеку. Больно уж она их любит. А захочет – яишню-болтунью с молоком. Она раньше хорошо ее ела. Чай, завтра-то отпустит мене эта лихоманка? – Мать засмеялась и тут же с протяжным «о-о-ой-ёй-ёй!» скривилась от боли. Ее опухшая одноглазая физиономия могла бы украсить сейчас любую кинокомедию Гайдая. Действительно, и смех и грех. Тот самый случай.
– Супчику плесни мне, дочк. Я, почитай, с утра не емши. Только жиденького, – жалобно попросила она. Похлебала бедняга совсем чуть-чуть и отодвинула тарелку: – Не могу… дергает сильно. Знать, заморзка отходит. Вы-то как тута?
– Нормально, – пожала плечами Люся и, чтобы не выдать свои мысли, отвела глаза. – Температуры у Лялечки нет. Полдня играла в твои драгоценности, сейчас смотрит мультик про кота Леопольда.
– А твой, часом, не звонил?.. Не?.. И куды ж он делся-то? Ума не приложу. – Нюша задумалась и повела головой: – Ой, беда! Может, телефон у его сломался?
– Может, – согласилась Люся, хотя исправность телефона в квартире Марка ей дважды – в понедельник и в среду – подтвердили на телефонном узле в бюро ремонта.
– Ты вот что, дочк, давай-ка ехай. Ежели он тама, до утра останешься, а нету – к нам сразу возвернешься. Уж как-нибудь я тута с малой управлюсь. Завтра, чай, выходной, успею, отдохну. Все одно скоро спать ложиться. Я Ляльку под бок положу, она у мене и уснет, как камушек.
