Обратно шли быстро и молча, почти не замечая, как оранжевый солнечный шар опускается над озером все ниже и ниже, отчего озерная вода превращается в золото. Сосредоточенный, время от времени похмыкивающий Марк, по-видимому, обдумывал детали своего гениального плана. Усилившийся северный ветер, предвещавший скорый конец второго, короткого бабьего лета, еще не остудил его дурную башку.
Надо было остановить его резко и сразу! — тем временем злилась Люся, уже достаточно проветрившаяся, чтобы понять, в какую грязную аферу втягивает ее Марк. Ведь речь шла о коварном обмане, в сущности, близких ей людей. Конечно, Зинаида была с гигантским приветом, но долгая совместная дачная жизнь показала, что ни на подлость, ни на низость, ни на предательство сватья не способна. Словом, тетка она была по сути своей порядочная, поэтому Люся и терпела все ее закидоны. Из тех же соображений она прощала и зятя. Прощала до тех пор, пока безделье, пьянство, заимствование денег из ее письменного стола не стали для него образом жизни. Но и тогда она продолжала помалкивать: память упрямо не желала расставаться с другим Ростиславом — белобрысым застенчивым парнем, до полоумия влюбленным в Ляльку, судя по всему, первую женщину в его двадцать семь…
В первое же лето Лялькиного замужества у тещи с зятем сложились очень неплохие, можно сказать, дружеские отношения. Пока юная артистка, еще студентка, где-то скакала, истово зарабатывая деньги, неприкаянному молодожену приходилось проводить время преимущественно в компании тещи. Вернувшийся под вечер или вообще не ездивший в город в библиотечные дни, он тосковал по Ляльке так отчаянно, что не мог ни читать, ни писать и, забросив работу над кандидатской диссертацией, грустно слонялся по саду, по дому. Не находя себе места, заглядывал на кухню, помогал провернуть жилистое мясо через тупую Зинаидину мясорубку, неумело, но с большим энтузиазмом чистил картошку, а бывало, вместе с Нюшей, напевавшей: «Ой, рябина кудрявая, сердцу подскажи…» — лепил пирожки. И вечно голодный, как любой нормальный парень его возраста, первым — на пробу — получал от Нюши котлету, пирожок или оладью прямо здесь же, на кухне.
После ужина теща с зятем отправлялись поливать теплой водой из бочки насаженный между соснами хилый огородишко. А общее дело, как известно, очень способствует взаимопониманию. Когда старшее поколение укладывалось спать, Люся, чувствуя, что парню совсем кисло, звала его в сад, погонять чайку за шатким, подгнившим столом и потрепаться на научно-философские темы. Говорун из него был никудышный, мешала застенчивость, доходящая до косноязычия, но раз от разу он понемногу раскрепощался и даже сумел толково объяснить, чем его так зацепил старик Кант.
— Как ты сказал, называется тема твоей диссертации?.. «Долг правдивости и право на ложь»?.. Впечатляет! Ну-ка просвети…
Часов с одиннадцати бедняга начинал нервничать, то и дело смотрел на часы и в конце концов, покрывшись густым румянцем и многократно извинившись, несся на станцию встречать свою Лялечку.
В тишине было слышно, как тормозят и вновь с гудением набирают скорость редкие поздние электрички, а далекие, безобидные перекаты грома, приближаясь, набирают мощь. Оторвавшись от верстки, Люся закрывала хлопнувшее окно на террасе, снова усаживалась за стол под линялым абажуром, но слова не складывались в предложения: перед глазами маячил несчастный зять в тоненькой рубашке, который второй час топтался на пустынной станции, освещаемой вспышками молнии.
В те годы она его очень жалела, часто выговаривала Ляльке: «Так нельзя, ты совершенно забросила мужика!» Так почему же не пожалела теперь? Будто тигрица, ринулась на защиту интересов дочери, не раздумывая заняла ее сторону, хотя виновата в случившемся была прежде всего Лялька. Это она, цинично компенсируя деньгами свое равнодушие, превратила приличного парня в бездельника, альфонса, в часть декорации, антуража, необходимого медийной персоне. Однако он, по-видимому, не совсем потерял совесть, поэтому-то и начал прикладываться к бутылке, подался за утешением сначала в церковь, потом к полудеревенской девчонке, которая, пусть и пишет корову через «ять», зато любит его. Лялька никогда его не любила. Секс был, да. Такой крутой, что ветхая в то время дача ходила ходуном, а на террасу, где Люся за полночь сидела над корректурой, с выпученными глазами влетала разбуженная грохотом и треском Зинаида.
— Людмила Сергеевна, что, что случилось?!! Нас бомбят чеченцы?! Землетрясение?!
— Нет, это любовь, — невозмутимо отвечала Люся, уткнувшись в рукопись, а когда за согбенной в страшном смущении фигурой в белой рубахе закрывалась дверь, долго фыркала от смеха…
Скосив глаза на споткнувшегося о камешек Марка, она поразилась его неожиданно усталой косолапой походке и одутловато-бледному профилю с уныло опущенным носом.
Ага, понятненько! Срежиссировав и отыграв спектакль, маэстро выдохся, перегорел. Впрочем, охлаждение к «замыслу» характеризовало его скорее хорошо, чем плохо.
