Досчитать удалось лишь до пяти: в баре неожиданно появился тот, кого Люся часто видела издалека и каждый раз старалась обойти стороной. Спрятаться было некуда. Не под стол же лезть?
Заговорщически подмигнув ей и приложив палец к губам, он подкрался к Нонке сзади: «Хайль!» — и, чмокнув в макушку, скривился:
— Фу-у-у, что за гадость, этот ваш лак для волос!.. Привет, девчонки!
Перепуганная Нонка, увидев, кто это, сразу расцвела в улыбке:
— Наши люди в Голливуде! Каким ветром вас занесло к нам, штурмбанфюрер? Все в «Экране» калымим?
— Яволь! — лихо щелкнул он каблуками, и Люся против воли подумала, что даже в грязном, разорванном мундире немецкого офицера, с «кровавой» повязкой на голове, с «синяками» и «кровоподтеками» он все равно был красивее всех.
— Совсем, девчонки, замотали нас ваши партизаны, чтоб им пусто было! Третий день допрашивают. Вот решил кофе выпить, пока не расстреляли… Вам что-нибудь взять? Давайте еще по стаканчику за компанию?
Несмотря на бурные Нонкины возражения, он поставил на стол три стакана кофе, две тарелки с горой бутербродов и пирожными, положил две плитки самого дорогого шоколада «Вдохновение» и пропел сначала басом, затем тоненьким голоском: «У-го-щай-тесь… девицы, красавицы, душеньки, подруженьки!»
— А почему я не видел вас никогда раньше? — усевшись рядом с Нонкой, вдруг спросил он. — Вы работаете в Останкино или снимаетесь?
— Работаю.
— Тебе что, фриц, партизаны напрочь память отшибли? — встряла Заболоцкая. — Это же Люська, моя подруга. Я тебя уже знакомила с ней. Помнишь, мы осенью снимали «Добрый город» с вашим театром?.. Ну танцы там еще были? После съемки поехали к тебе… Натали, Танька, Гарик… напились, соседи твои еще ночью звонили…
— Соседей помню, а Люсю нет! — весело рассмеялся он.
Не дожидаясь продолжения Нонкиных воспоминаний — могла бы, между прочим, и промолчать, — Люся поспешила распрощаться.
— Люсенька! — окликнул Принц. — Вы забыли свою шоколадку.
— Спасибо, я сладкого не ем, — резко ответила она, бросила испепеляющий взгляд на вредину Заболоцкую, но та почему-то сердито отвернулась.
Казалось, земля дрожит под ногами от грохота и треска рухнувших стен, хруста веток только что зацветшей и уже убитой черемухи, рокота, клацанья, дребезжания варварских машин, уничтожающих дом с тенистым садом. Желтый бульдозер, издавая звериное рычание, ползал туда-сюда, туда-сюда, словно хотел сровнять с землей не только бывшие грядки полубезумной тетки Михалины, но и всю ее прошлую жизнь.
С ранней весны до поздней осени старая, одинокая тетка Михалина сидела на маленькой табуретке возле деревянного магазина, торгуя всем, что успело вырасти и сгнить у нее в саду. Сама по себе торговля не особо волновала общительную старуху, главное дело — поговорить со всяким, кто позарится на ее грязный щавель, бисерную смородину, клеваную вишню или червивые яблоки. В дождливые дни она шла на свою точку в солдатской плащ-палатке, руки в боки — такая у нее была странная привычка — и издалека походила на оживший стог мокрого сена.
Уже месяц, как тетка Михалина коротала дни в однокомнатной квартире на последнем этаже протянувшегося вдоль голого глиняного поля длинного девятиэтажного дома на самом краю Москвы, возле кольцевой дороги. Что она делала там без своей торговой табуретки, без лавочки у калитки, без долгих ежевечерних бесед со старухами-соседками, без стола под яблоней, куда заманивала крыжовником или вязко-горькими грушками ребятню, пробегавшую мимо ее трухлявого забора, чтобы поболтать хоть с ними? Наверное, бродила из угла в угол, разговаривая сама с собой, и плакала, пересчитывая деньги, полученные от государства за плодовые деревья и ягодные кусты, о чем еще недавно с восторгом докладывала каждому встречному.
Радостное Люсино любопытство — она специально вышла на две остановки раньше, чтобы взглянуть на приближающийся снос, — обернулось чуть ли не слезами. Но сердце сжималось от жалости не столько даже к Михалине, сколько к ее несчастным яблоням, вишням и нежно-зеленым кустикам смородины и крыжовника. Они с таким нетерпением ждали весны, чтобы зазеленеть, лопнуть почками, покрыться белыми лепестками, а их загубили в лучшую пору!
С тарахтеньем набирая обороты, бульдозер снова рванул вперед — теперь на хлипкий дощатый сарай под ржавой крышей. Победоносно смял его и, развернувшись, с рыком устремился крушить следующий участок.
Звуки разрушения, становясь то равнодушнее, то злее, сопровождали Люсю почти до самого дома… который к зиме тоже жалобно затрещит и развалится.
…Тишину в их несчастной избушке не нарушало даже радио. Не готовая сейчас отвечать на вопрос, чего там у Михалины-то делается, Люся вздохнула с облегчением. Но мама вряд ли отлучилась надолго, раз не заперла дверь на замок. Вон и окошко в палисадник открыто.
