— Непостижимо! — первым нарушил тишину Юрий Борисович. — Вы говорите, Анна Григорьевна, она отравилась? И никого здесь не было? Кто же ее так ровно уложил, закрыл глаза?
— Не знаю, Юрий Борисыч. Ума не приложу, — виновато ответила Нюша и, утирая слезы, опять принялась рассказывать, как Надежда Еремеевна просила ее зайти часиков в шесть и как она пришла в шесть, без четверти.
— Непостижимо, — повторил Юрий Борисович и покачал головой: — Что ни говорите, она была необыкновенная старуха!
Не побоявшись приблизиться к кровати, он осторожно взял с тумбочки сложенный вдвое лист бумаги и предложил пройти на террасу, чтобы не зажигать свет в комнате покойной. На террасе он усадил Елену Осиповну в любимое Еремевнино кресло, стоявшее отдельно, в углу, откуда своенравная старуха обычно наблюдала за теми, кто собрался за круглым обеденным столом. Вредная, она никогда даже чай не пила вместе с Заболоцкими, а когда к ним приезжали гости, истуканом сидела в высоком кресле, опираясь на палку с костяным набалдашником. Того и гляди вскочит и начнет лупить всех подряд.
— Читай, Ленуся. Думаю, это послание с того света адресовано тебе, — пошутил Юрий Борисович, чтобы подбодрить бледную Елену Осиповну, и скромно отошел.
— Нет, Юрочка, я ничего не вижу без очков. Забыла их впопыхах в другой сумке. Читай ты. Читай вслух, мы тут все свои.
— Ну хорошо… — Юрий Борисович откашлялся и начал читать: —
— Продолжай, пожалуйста.
— «Лена! В этом доме с вашим дедушкой я провела самые счастливые дни моей жизни. Здесь я и хочу умереть…» Это все, Ленуся, — сказал, в недоумении пожав плечами, Юрий Борисович, и на террасе воцарилось молчание.
Елена Осиповна терла лоб, видимо, силясь понять, зачем старухе в восемьдесят пять лет понадобилось травиться.
Не перестававшая тихо плакать Нюша вдруг громко всхлипнула:
— Чего ж это она, сердешная, так заторопилась?.. Чай, все лето еще могла бы по садику своему гулять. До зимы до самой. Навряд ли нас до зимы ломать-то станут.
— Вы думаете, она из-за этого… наложила на себя руки? — встрепенулась Елена Осиповна, опять задумалась, а когда снова вскинула голову, в глазах ее стояли крупные слезы. — Да, да, Анна Григорьевна, вы правы. Вероятно, сама мысль о сносе дачи была для нее столь мучительной, что она не могла больше жить.
— Вот что, девочки! — решительно пресек все слезы Юрий Борисович. — Уже половина двенадцатого. Давайте-ка ложиться спать. Утро вечера мудренее. Завтра суббота, утречком обсудим на свежую голову наши дальнейшие…
— Ты что, пап? — испуганно перебила его Нонка. — Я здесь спать не буду. Не знаю, как тебе, а мне страшно!
— Самое страшное, что могло произойти, уже произошло, детка. Но раз ты боишься, можешь переночевать у Артемьевых. Анна Григорьевна, вы не будете против?
— Какой разговор, Юрий Борисыч! Хочете и вы идите, а я покараулю покойницу.
— Спасибо, спасибо, не нужно. Или ты тоже боишься, Ленуся? — обратился он к жене, и та впервые за весь вечер улыбнулась:
— С тобой я ничего не боюсь.
Их трогательно-нежные отношения всегда умиляли Люсю, с того самого летнего дня, когда она, шестилетняя, впервые обедала на этой террасе вместе с семейством Заболоцких. Маленькая, глупенькая девочка была поражена, как спокойно и ласково, оказывается, может разговаривать муж с женой: не орет, не обзывает дурой и по-всякому там, — и для себя решила: когда вырасту большой, выйду замуж только за Юрия Борисовича!
Впрочем, не такой уж и глупенькой она была, если ни разу не разочаровалась в своем первом детском впечатлении.
Обратно через черную дорогу они с Нонкой бежали бегом. Ворвались в Шуркину комнату и плюхнулись на топчан, чтобы наконец-то обсудить поступок Еремевны: что это — великая любовь, сила духа или результат элементарного старческого безумия? Страдание или актерство?
Последнее слово в долгом споре, конечно же, осталось за Нонкой.
— Брось, Люсь, не смеши, какая там любовь! — уже в который раз повторила она, брезгливо скривившись. — Бабке сто лет в обед! Маразм крепчал — вот как это называется! Надька всегда была чудовищной эгоисткой, позершей и самодуркой. А к старости дурные качества, как известно, только прогрессируют!
— Ну не знаю, — словно бы соглашаясь, пожала плечами Люся. Спорить с Заболоцкой было бесполезно. Что сейчас, что вообще. — Ладно, давай лучше спать.
Как положено гостеприимной хозяйке, Люся постелила Нонке на топчане, а сама легла на полу, на сложенном вдвое старом ватном одеяле, и накрылась телогрейкой.
Они долго лежали молча, разделенные полосой лунного света, струившегося из-под коротких занавесок и наводившего на мысли о покойниках и призраках, которые могут просочиться в Шуркину комнату сквозь черные щели скрипучих половиц. Но не страх мучил Люсю, а ощущение, что их с Нонкой разделяет сейчас не только лунный свет.
— Нонн, ты спишь?
— Хочу, но не могу. Мне и здесь покойники чудятся.
