Так и есть. Нюша уже шагала через дорогу к дому. Именно шагала, а не шла, как обычно торопливо перебирая ногами в галошах. Словно нарочно себя сдерживала. Выражение ее лица тоже было незнакомым — каким-то каменно-торжественным. Резко махнув рукой, будто хотела крикнуть: быстро закрой окно! — но не хотела, чтобы ее услышали посторонние, Нюша опять смешно окаменела лицом и расправила плечи, а через минуту влетела в комнату с дрожащим подбородком.
— Еремевна наша померла! Утром я ее встретила, она мене возле своей калитки дожидалась. Зайди, говорит, часиков в шесть, пожалуйста. Дело, говорит, Нюшенька, есть очень важное. Ну, я в шесть-то, без четверти, прихожу, а она на кровати под образами лежит, прямо к гробу приготовленная. В та-а-апках бе-е-елых! — хлюпнув носом, завыла Нюша. — Знать, отравила она себе… Склянка старая лекарственная на тунбочке была, еще ключи ее и записка… Я читать-то не стала и склянку тоже не трогала. Ты бежи, дочк, скорей в автомат, звони Заболоцким, пущай едут срочно. Главное, если кого по дороге встретишь, ничего им не рассказывай. А то народ прознает, кабы не ограбили покойницу. Я до Заболоцких все двери ее на ключи позакрыла. Так и скажешь им, чтоб сначала к нам шли. Ну, бежи, дочк, бежи скорей! Только тихонько!
Известие о смерти Еремевны, да еще такой невероятной, не укладывающейся в голове, ошеломило Люсю, но все ее мысли, пока она прогулочной походкой, для конспирации, шла к телефонной будке на шоссе, занимал только предстоящий звонок Заболоцким: что если к телефону подойдет Нонка?
Сегодня на работе та пробежала мимо и не поздоровалась. Сделала вид, что не замечает. Как будто Люся виновата, что позавчера в баре опять случайно встретилась глазами с Принцем и он подсел к ней за стол. Никакого кокетства с ее стороны, разумеется, не было — в его присутствии у нее вообще заплетается язык, — и абсолютно никакого повода, чтобы громко распевать: «Люся, Люся, я боюся, что влюблюся я в тебя!» — она ему не подавала. А неожиданно как из-под земли появившаяся Нонка, наверное, подумала черт-те что. Правда, поначалу она ничем не выдала обиды или ревности, сказала, весело кривляясь: «Здравствуйте, дорогие товарищи! Угостите бутербродиком, есть хочу — умираю, а в очереди стоять неохота!» — но, плюхнувшись в кресло, чересчур уж зло, с вызовом стала потешаться над какой-то театральной премьерой, куда, судя по репликам Принца, ходила с ним вместе, и упорно не желала смотреть в Люсину сторону.
В автомате у шоссе за прошедшие сутки выбили стекло, скрутили диск и срезали трубку вместе с металлическим шнуром. Другая телефонная будка была только у почты, и этот километр Люся преодолела уже бегом.
— Нонн, Надежда Еремеевна умерла! — выпалила она без всякого вступления, боясь, что Заболоцкая бросит трубку. — Мама просила, чтобы вы приехали. Немедленно.
— Да ты что! — отозвалась Нонка вроде совсем по-нормальному. — Люсь, а что с ней случилось? Сердце?
— Нет… То есть я не знаю… Вы приезжайте быстрее, хорошо?
— Хорошо… Конечно. Сейчас возьмем такси и будем у вас самое большее через полтора часа. Спасибо, что позвонила!..
Такси прошуршало по шлаку уже в сумерках, когда над болотцем потянулся туман, слились в бледно-серые облачка кроны цветущих вишен, а майские жуки звучно загудели вокруг березы.
Нюша ловко перепрыгнула через канаву и кинулась навстречу Заболоцким. Обнялась с Еленой Осиповной, пожала руку, протянутую Юрием Борисовичем: «Спасибо вам большое, Анна Григорьевна», — и они втроем под ее сбивчивый шепот пошли в темноте к дому Надежды Еремеевны.
— Люсь, пойдем, пожалуйста, — позвала Нонка. — Я без тебя боюсь.
Мрачная, черным треугольником нависшая над серым садом дача и в самом деле внушала ужас, но что же делать? Люся крепко сцепила с подругой пальцы, и они плечом к плечу направились к калитке со «злой собакой», дрожа от страха, как в детстве, когда, испытывая себя на храбрость, шли в ночной лес, где ухал филин, а в траве и кустах копошилась разная противная мелкая живность.
На террасе вспыхнул желто-розовый абажур. Свет от него обозначил заросшую травой дорожку перед высоким крыльцом и нижние ветви призрачных деревьев, казавшихся мертвецами в белых одеждах. Предвещавший ночные заморозки — недаром же зацвела черемуха — холодный воздух пробрался под накинутую на платье кофту и добавил озноба, колотившего Люсю уже от дороги.
В старухину спальню, освещенную лишь красной лампадкой в углу и лампочкой из коридора, они с Нонкой вошли следом за взрослыми. Все встали у дверей полукругом и долго молча смотрели на лежавшую поверх аккуратно застеленной кровати, вытянувшуюся, будто ее специально тянули за носки белых тапочек, Надежду Еремеевну, застегнутую на все пуговицы черного шелкового платья. Из-под подола торчали нечеловечески тонкие щиколотки. Восковые пальцы были скрещены на груди. Белый чепец обрамлял непроницаемое, застывшее лицо, такое гладкое, словно старуха помолодела перед смертью лет на сорок.
