Вдалеке показалась деревянная беседка у шоссе, но Люсе уже расхотелось выходить на автобусной остановке, как она собиралась поступить еще двадцать минут назад, в смятении садясь в роскошные красные «жигули». Но откуда же ей было знать, что высокомерный, самовлюбленный красавчик, который так жестоко посмеялся над ней прошлой осенью, на самом деле — симпатичный, удивительно простой в общении собеседник, к тому же на редкость образованный и талантливый? Как здорово, артистично он рассказывал анекдоты и разные смешные театральные байки! С каким чувством читал стихи! Особенно те, необыкновенные, принадлежащие Борису Пастернаку:
Про поэта Бориса Пастернака она, конечно, слышала, однако, к стыду своему, с его стихами до сегодняшнего дня была незнакома.
— Сверни, пожалуйста, вон за тем серым столбом направо.
— Как скажете, мэм, — ответил шутник, а когда повернул направо, восторженно присвистнул: — Фью! Клево здесь у тебя, мне нравится. Ты на этой улице и обретаешься?
— Да… то есть нет… но отсюда до моего дома два шага.
По-настоящему дачная — без позорных бараков, вскопанных огородов и вывешенного на веревках белья, — эта улица с генеральскими дачами, стоящими на больших участках среди могучих сосен, берез, остроконечных елей, и с бушующей вдоль заборов фиолетово-белой сиренью была красивее всех остальных. Поэтому-то Люся и выбрала ее, решив показать любителю поэтических описаний природы один из самых симпатичных уголков в маленькой стране своего детства.
Машина пошла медленно-медленно. Он посматривал то налево, то направо: «Ух, и красотища у тебя здесь!» — а затем, задумчиво улыбаясь, произнес тихо, проникновенно:
— Это тоже твой любимый Пастернак?
— Это мой любимый Мандельштам.
В самом конце генеральской улицы, возле леса, на поляне, окруженной ярко-зеленой травой мелкого, высыхающего летом болотца, подпирали небо два исполинских дуба, соединенных толстой перекладиной. С перекладины свисали качели — корабельный канат и деревянная дощечка.
К счастью, дощечка была цела: никто ее не сломал и не утащил.
— Вот мы и приехали. Хочешь покачаться?
— Спрашиваешь!
Качели взлетали так высоко, что задевали за ветки. Перекладина скрипела, тревожно шуршали листья, а он, стоя на узкой, хлипкой доске, все раскачивался и раскачивался. И вдруг — сумасшедший! — прыгнул вниз… Когда Люся открыла зажмуренные в страхе глаза, он уже давно благополучно приземлился и теперь ходил под дубом на руках.
— Похож я на кота ученого, что ходит по цепи кругом? Все-таки зря эти болваны выперли меня из циркового училища за профнепригодность. С другой стороны, даже хорошо, что из меня не получился цирковой. С моим неукротимым темпераментом я давно сломал бы себе шею и, таким образом, никогда не стал бы великим драматическим артистом. Ты когда-нибудь видела меня на сцене?
— К сожалению, нет.
— Что ж ты так? — Он мгновенно через «мостик» прыжком встал на ноги, энергично похлопал ладонями с налипшим сором и, заправив выбившуюся из джинсов рубашку, наконец-то сел рядом, на укромную лавочку под сиренью, низко склонившейся из-за забора под тяжестью лиловых гроздьев. — Правда, пока что у меня всего лишь одна главная роль — принц в детском спектакле, но сейчас я репетирую кое-что… настоящее. Вот послушай… — Он опять вскочил, гордым движением головы откинул со лба темные, волнистые, как у цыгана, волосы и начал декламировать:
Монолог Чацкого закончился под бурные Люсины аплодисменты. Будущий великий артист поймал брошенную с криком «браво!» ветку сирени, вдохнул ее неповторимый весенний аромат и в один прыжок с переворотом вновь оказался на лавочке.
— Как?
— По-моему, здорово! Мне кажется, ты очень талантливый. Стихи ты читаешь просто потрясающе! И Чацкий у тебя получается замечательно. Интонация, жесты — все именно так, как надо. Честное слово. Я знаю, о чем говорю. У нас в школе как-то тоже ставили «Горе от ума»…
— Ты, естественно, играла красавицу Софью?
— Ой, нет! Я не создана для сцены. Хотя театр очень люблю. Когда у тебя премьера?
— Скоро, но пока это секрет. Поклянись, что никому не разболтаешь.
— Клянусь… Только не знаю чем.
