Дама с биографией полностью

Свадьба, судя по описанию, была самой что ни на есть пролетарской, где-то в кафе-стекляшке возле Бутырского рынка, со всеми подобающими столь торжественному случаю атрибутами: ящиками водки, самогонкой, гармошкой, магнитофоном: мани, мани, мани… — и кучей пьяной родни с обеих сторон. Вот тут-то бы мальчику из приличной интеллигентной семьи и призадуматься: на черта мне вся эта шайка-лейка? — и быстро сделать ноги, но мальчик был влюблен, очарован и воспринимал происходящее неадекватно. Украдкой посматривая на счастливую невесту, он вдруг обнаружил, что ее загадочные глаза сделались словно бы невидящими, безразличными. К тому времени он уже порядочно напился, впервые в жизни. Под влиянием винных паров ему стало невыносимо жаль себя, никому здесь не нужного, он прослезился и, чтобы спрятать слезы, кинулся на улицу. И тут появилась Она. Прекрасная невеста в белой фате вышла перекурить. «Мне тоже хочется плакать, — затянувшись сигаретой, сообщила новобрачная. — По-моему, Костик, я не люблю Андрея. Мне кажется, я люблю тебя». Они неистово целовались в ближайшей к кафе подворотне, клялись друг другу в вечной любви и так далее. Но, скорее всего, поцелуями и пьяными клятвами дело не ограничилось. Похоже, именно в этой темной подворотне экзальтированная Виктория, любительница острых ощущений, задрав подол подвенечного платья, впервые и отдалась Костику. Вернее, наоборот, лишила невинности мальчишку. Недаром же, упомянув об эпизоде в подворотне, Костя неожиданно густо порозовел и закашлялся. Фиг их знает, чем они там занимались, дело молодое, но только Виктория внезапно вырвалась из его объятий и — фьють! — исчезла.

Приблизительно в том же духе события развивались и в дальнейшем. С разной периодичностью молодоженка от Куркина сбегала к Косте: на час, на два, на три, пока его мама с папой, люди строгих правил, были на службе.

Вскоре у мамы-учительницы начались долгие летние каникулы, и это была катастрофа. Бедный парень дошел до того, что устроился санитаром на «скорую». Заявил родителям, что хочет с азов изучить будущую профессию, а на самом деле таскал по ночам носилки с инфарктниками, чтобы заработать денег и снять комнату. Мечтал, что Виктория уйдет от Куркина и будет принадлежать только ему. Однако ни тесная комнатушка в полуподвале, которую он снял за двадцать рублей в месяц у беспамятной старухи-алкашки, дубасившей в дверь в самый неподходящий момент, ни отдельная, уже без родителей, квартира лет через десять кардинально ничего не изменили. «Командировки» Виктории — к тому времени эта таран-баба сумела протыриться на работу в Минздрав и действительно часто моталась по командировкам — все равно заканчивались тем, что как-нибудь вечерком ее загадочные глаза делались безразличными, невидящими, а ночью Костя просыпался от стука хлопнувшей двери. Возвращалась она так же неожиданно, как и исчезала: два коротких звонка в дверь, и на пороге Виктория с чемоданом: «Прости, Костик… но я не могу без тебя жить. Я без тебя умру!»

Перед таким аргументом он всегда оказывался бессилен, потому что и сам умирал без нее. Мучился от собственной бесхарактерности и утешался только тем, что Куркин — такой же тюфяк и валенок.

Сейчас сыну Виктории пятнадцать лет. Костя так и не знает, его это сын или Куркина.

При всей своей терпимости к чужим грехам, как говорится, не суди, да не судим будешь, дальше Люся уже еле сдерживала негодование: по доброте душевной Костя принялся еще и оправдывать бывшую возлюбленную. Мол, Виктория — натура необычная, с повышенной чувственностью, она действительно любила их обоих, его и Куркина, невероятно страдала и мучилась от такого раздвоения. В общем, сама себе была не рада.

Очень даже рада, с ехидством подумала Люся. Хорошо устроилась баба: надоел один, пошла к другому. А что там мужики переживают — ей по барабану. Обломала их через колено и устроила себе жизнь-праздник. Кстати, устраивая праздники возвращения не только себе, но и мужу с любовником, она тем самым постоянно подогревала их страсть и ревность. Поэтому-то любовь и длилась так долго. Своих соображений Люся, естественно, не озвучила. Костю и без того было очень жаль.

Для собственного сына (что вполне возможно, фифти-фифти) он был всего лишь дядей Костей, однокурсником мамы. Каждая встреча с маленьким Тимкой становилась для него мукой: он ловил себя на том, что невольно следит за мальчиком в надежде найти подтверждение своего отцовства — в чертах лица, в манере говорить, в жестах — либо, наоборот, убедиться, что Тимка не зря носит фамилию Куркин, и наконец-то вздохнуть свободно. Но черноглазый Тимка был копией матери. Дико везучая, Виктория и тут сумела обвести мужиков вокруг пальца.